Онъ обратился ко мнѣ съ этими ужасающими вопросами изнѣженно сюсюкая и сопровождая свои разглагольствія слабыми жестами своихъ блѣдныхъ изящныхъ пальцевъ покрытыхъ перстнями.
Я спросила его много ли во Франціи такихъ кто раздѣляетъ ея идеи.
-- Совершенно достаточно чтобы провести ихъ когда придетъ время, отвѣчалъ онъ съ высокомѣрною улыбкой.-- И можетъ-быть ближе чѣмъ думаетъ міръ тотъ день когда мои товарищи будутъ такъ многочисленны что имъ придется перестрѣлять другъ друга ради сыра къ своему хлѣбу.
День этотъ ближе чѣмъ думаетъ міръ! Насколько можно судить по внѣшнимъ признакамъ о парижскомъ мірѣ, онъ конечно вовсе не помышляетъ о подобныхъ вещахъ. Съ какимъ видомъ самодовольства городъ-красавецъ щеголяетъ своими богатствами! Кто глядя на его великолѣпные дворцы, роскошные магазины, повѣритъ что этотъ городъ станетъ внимать ученіямъ отрицающимъ права частной собственности; или кто войдя въ его многолюдные храмы станетъ грезить о возможности снова утвердиться здѣсь республикѣ черезчуръ цивилизованной для того чтобъ имѣть религію?
Прощайте. Простите меня за это мрачное письмо. Если я писала о многомъ что даже меня мало интересуетъ, то это изъ желанія отвлечь свои мысли отъ вопроса который больше всего интересуетъ меня и о которомъ мнѣ въ особенности нуженъ ваши совѣтъ. Попытаюсь коснуться его въ слѣдующемъ письмѣ.
Изавра.
Отъ той же къ той же.
Евлалія, Евлалія! Какому насмѣшливому духу было дозволено въ наше время вселить въ сердце женщины честолюбіе, эту принадлежность мущины? Вы, такъ богато одаренная мужскимъ геніемъ, имѣете право на мужскія стремленія. Но что можетъ оправдать подобное честолюбіе во мнѣ? Ничто кромѣ неразумнаго и скоропреходящаго дара голоса который нравится лишь выражая мысли другихъ. Безъ сомнѣнія, я могла бы составить себѣ имя которое заняло бы на короткое время европейскіе толки -- имя, какое имя? имя пѣвицы. Было время когда я считала такое имя славнымъ. Могу ли я забыть когда-нибудь тотъ день въ который вы впервые озарили меня; когда выйдя изъ дѣтства какъ съ темной и уединенной тропинки я стояла потерянною на великомъ распутіи жизни, и предо мною предстали всѣ пути какъ бы омраченные дождемъ и туманомъ? Вы освѣтили меня тогда подобно солнцу выходящему изъ тучъ и измѣняющему лицо земли; вы открыли для моихъ взоровъ волшебную страну поэзіи и искусства; вы взяли меня за руку и сказали: "Смѣлѣе! На каждомъ шагу есть выхолъ изъ ограды, спокойное убѣжище куда можно укрыться съ каменной битой дороги. Рядомъ съ жизнью дѣйствительною открывается жизнь иде альная для тѣхъ кто ищетъ ее. Не робѣй, ищи ее: идеальная жизнь имѣетъ свои огорченія, но въ ней нѣтъ мѣста отчаянію; какъ для слуха того кто слѣдитъ за шумящимъ бѣгомъ ручья, ручей вѣчно мѣняетъ тонъ своей музыки, то шумно стремясь по уступамъ, то тихо и спокойно скользя въ ровень со покойными берегами, то вздыхая шевеля тростники, то весело журча когда какой-нибудь изгибъ берега задерживаетъ его бѣгъ по блестящимъ камушкамъ; -- таковъ для души артиста голосъ искусства вѣчно звучащій за нимъ и впереди его. Природа одарила тебя птичьимъ даромъ пѣнія -- возвысь этотъ даръ до искусства и сдѣлай искусство своимъ спутникомъ. Искусство и надежда родились близнецами и умираютъ они вмѣстѣ."
Видите какъ вѣрно я помню самыя ваши слова. Но волшебная сила словъ, которую я лишь смутно понимала тогда, была въ вашей улыбкѣ и въ вашемъ взглядѣ и въ царственномъ движеніи руки какъ бы указывавшемъ на міръ лежавшій предъ вами, видимый и близко знакомый вамъ какъ родная земля. И съ какою преданностью, съ какою серіозною страстью я принялась возводить даръ мой на степень искусства! Я ни о чемъ больше не думала, ни о чемъ не мечтала; о, какъ сладки мнѣ были тогда слова похвалъ! "Еще годъ, сказали наконецъ учителя, и вы воздвигните свой тронъ среди царицъ пѣнія." Тогда, тогда я не промѣняла бы ни на какой тронъ на землѣ надежду достичь его въ области моего искусства. Затѣмъ послѣдовала эта продолжительная горячка; силы мои были разбиты, и маэстро сказалъ: "отдохните, или голосъ вашъ пропадетъ, и тронъ вашъ потерянъ на вѣки". Какъ ненавистенъ казался мнѣ этотъ отдыхъ! Вы опять пришли мнѣ на помощь. Вы сказали мнѣ: "время что ты считаешь потеряннымъ должно быть употреблено съ пользою. Обогащай свой умъ другими пѣснями чѣмъ тѣ пустяки какими наполнены оперныя либретто. Чѣмъ больше ты привыкнешь къ формѣ, чѣмъ больше проникнешься духомъ въ какихъ великіе писатели выражали страсти и раскрывали характеры, тѣмъ совершеннѣе ты приготовишься къ собственному спеціальному искусству пѣвицы и актрисы." Такимъ образомъ вы привлекли меня къ новому ученію. О! дѣлая это мечтали ли вы что отвращаете меня отъ стараго моего честолюбія? Мое знаніе французскаго и италіянскаго языковъ и воспитаніе въ дѣтствѣ близко познакомившее меня съ англійскимъ дали мнѣ ключи къ сокровищницамъ трехъ языковъ. Естественно я начала съ того на которомъ написаны ваши превосходныя творенія. До тѣхъ поръ а не читала даже вашихъ сочиненій. Я прежде всего выбрала ихъ. Какое сильное впечатлѣніе произвели они и какъ изумили меня, какія глубины мужскаго ума и женскаго сердца они раскрыли мнѣ! Но я тогда же созналась вамъ, и повторяю это теперь что ни они и ни одинъ изъ романовъ и поэтическихъ произведеній которыми гордится новѣйшая французская литература не удовлетворили исканія того спокойнаго чувства красоты, той божественной радости въ мірѣ превышающемъ этотъ міръ, которыя, какъ вы увѣряли меня, составляютъ преимущество идеальнаго искусства. Когда я сказала это вамъ съ безцеремонною откровенностью, какой вы всегда требовали отъ меня, тѣнь задумчивой грусти пала на ваше лицо и вы сказали спокойно: "Ты права, дитя мое; мы, современные Французы, отпрыски революцій которыя ничего не установили, все разрушивъ; мы похожи на то возмущенное государство которое бросается во внѣшнюю войну для возстановленія мира внутри. Наши книги внушаютъ людямъ задачи для пересозданія соціальной системы, въ которой спокойствіе принадлежащее искусству можетъ быть найдено лишь въ концѣ; но такія книги не должны быть въ твоихъ рукахъ; онѣ не для молодыхъ и неопытныхъ женщинъ, еще неиспорченныхъ существующими порядками." На другой день вы принесли мнѣ великую поэму Тассо Gerusalemme Liberata и сказали съ улыбкой: "искусство съ его покоемъ здѣсь."
Вы помните что я тогда по предписанію доктора была въ Сорренто. Никогда не забуду я мягкаго осенняго дня когда я сидѣла посреди уединенныхъ скалъ влѣво отъ города, предо мной лежало море едва подергиваясь рябью; вся душа моя погружалась въ мелодію этой поэмы, такой удивительной по своей силѣ прикрытой сладостію, по своей симметріи, въ которой каждая часть сливается съ другою съ такимъ же совершенствомъ какъ въ греческой статуѣ. Все мѣсто казалось мнѣ полно присутствіемъ поэта котораго оно было родиной. Несомнѣнно чтеніе этой поэмы составило эру въ моемъ существованіи; до сего дня не могу я открыть въ ней погрѣшностей или слабыхъ мѣстъ на которыя вы критически указывали мнѣ, я думаю оттого что они созвучны моей собственной природѣ которая стремится къ гармоніи и найдя ея успокоивается удовлетворенная. Я убѣгаю рѣзкихъ контрастовъ, но не могу открыть ничего слабаго или безвкуснаго въ непрерывной сладости и ясности. Но только перечтя La Gerusalemme еще и еще разъ и потомъ пораздумавъ о ней я открыла главное очарованіе поэмы въ религіозномъ чувствѣ которое проникаетъ ее какъ ароматъ неразлучный съ цвѣткомъ, чувствѣ по временамъ меланхолическомъ, но никогда не печальномъ для меня. Оно всегда проникнуто надеждой. Несомнѣнно, если, какъ вы говорили, "надежда и искусство близнецы", то это потому что искусство въ своихъ высотахъ безсознательно сливается съ религіей и сродство съ надеждой обнаруживаетъ своею вѣрой въ грядущее благо болѣе совершенное чѣмъ то какое оно осуществило въ прошедшемъ.