Грагамъ задумался. Предположеніе крестьянина не было невѣроятно. Женщина какъ Луиза Дюваль -- съ сильными страстями и дурно-направленнымъ умомъ -- была именно изъ тѣхъ которыя, въ минуту сильнаго горя, отчужденныя отъ обыкновенныхъ семейныхъ привязанностей, чувствуютъ, хотя смутно, необходимость религіи, и всегда впадая въ крайности, сразу переходятъ отъ индиферентизма къ предразсудкамъ.
Въ Неаполѣ Грагамъ не много узналъ о Селби, узналъ только что онъ былъ затворникъ котораго единственнымъ развлеченіемъ кромѣ книгъ была оперная сцена. Но онъ услышалъ много объ Исаврѣ; о добротѣ къ ней Madame де-Гранмениль, когда она, послѣ смерти Селби, осталась одинокою въ мірѣ; объ интересѣ возбужденномъ къ Исаврѣ въ артистическихъ кругахъ дружбой и горячими похвалами такой знаменитой французской писательницы; о сильномъ впечатлѣніи произведенномъ въ этомъ обществѣ ея наружностью, голооомъ и всеобъемлющимъ геніемъ, и о блестящихъ надеждахъ составленныхъ cognoscenti о предстоящихъ ей сценическихъ успѣхахъ. О ея матери никто ничего не зналъ; никто не сомнѣвался что Исавра была дочь синьйора Чигонья. Грагамъ не могъ узнать настоящаго мѣстопребыванія Madame де-Гранмениль. Она давно уже оставила Неаполь и въ послѣднее время, какъ слышно, была въ Генуѣ; полагали что незадолго до начала войны она вернулась во Францію. Во Франціи у нея не было опредѣленной резиденціи.
Грагамъ не могъ воспользоваться самымъ простымъ средствомъ положительно удостовѣриться была ли Исавра дочерью Лудовико Чигонья отъ его первой жены,-- онъ не могъ справиться въ метрическихъ книгахъ; потому что, какъ говорилъ фонъ-Рюдесгеймъ, первая жена Чигонья была Француженка. Дѣти ихъ родились гдѣ-то во Франціи, никто не могъ сказать, гдѣ именно. Никто не видалъ его первой жены, которая никогда не бывала въ Италіи, никто не зналъ ея дѣвичьяго имени.
Межу тѣмъ Грагамъ не былъ увѣренъ находилась ли все еще Исавра въ осажденной столицѣ; вышла ли она или нѣтъ заду жъ за Густава Рамо; такъ много женщинъ оставили Парижъ до начала осады что онъ имѣлъ основаніе надѣяться что она была въ числѣ ихъ. Онъ услыхалъ отъ одного Американца, что Морли до обложенія столицы Прусаками переѣхали въ Англію; можетъ-быть Исавра отправилась вмѣстѣ съ ними. Онъ написалъ мистрисъ Морли, переслалъ это письмо къ посланнику Соединенныхъ Штатовъ при Сентъ-Джемсскомъ дворѣ и еще въ Неаполѣ получилъ отвѣтъ. Онъ былъ кратокъ и исполненъ злобною горечью.
"И я и Madame Саваренъ, вмѣстѣ съ синьйорой Веностой, употребили всѣ старанія чтобъ уговорить Mademoiselle Чигонью оставить Парижъ и ѣхать съ нами въ Англію. Ея привязанность къ своему жениху не позволила ей насъ послушаться. Только Англичанинъ могъ предположить что Исавра Чигонья не принадлежитъ къ числу тѣхъ женщинъ которыя ищутъ раздѣлить опасность съ тѣмъ кого любятъ. Вы спрашиваете не дочь ли она Лудовико Чигонья отъ перваго брака, или же дочь его и его второй жены. Я не могу отвѣчать вамъ на это. Я даже не знаю былъ ли синьйоръ Чигонья женатъ два раза, Исавра Чигонья никогда не говорила со мной о своихъ родителяхъ. Позвольте васъ спросить, какое вамъ теперь дѣло до этого? Не англійская ли гордость побуждаетъ васъ узнать происходили ли ея отецъ и мать оба изъ благородныхъ фамилій? Какимъ образомъ можетъ такое свѣдѣніе измѣнись ваши отношенія къ обрученной невѣстѣ другаго?"
По полученіи этого письма Грагамъ уѣхалъ изъ Неаполя и вскорѣ прибылъ въ Версаль. Онъ получилъ позволеніе остаться тамъ, хотя Англичане вовсе не были популярны. Находясь такимъ образомъ вблизи Исавры и въ то же время разлученный съ нею, онъ ожидалъ окончанія осады. Немногіе въ Версалѣ вѣрили что Парижане продержатся долѣе. Безъ сомнѣнія они капитулируютъ прежде начала бомбардировки, о которой сами Прусаки помышляли съ неудовольствіемъ, какъ о крайней мѣрѣ.
Грагамъ былъ убѣжденъ что Исавра дочь Ричарда Кинга. Ему представлялось вѣроятнымъ что Луиза Дюваль, не имѣя возможности дать настоящее имя дочери рожденной въ бракѣ который былъ ей ненавистенъ,-- ни имя мужа съ которымъ разошлась, ни свое дѣвичье имя,-- могла, введя дочь въ новую семью, убѣдить Чигонья дать ребенку свое имя, или же послѣ смерти синьйора сама могла назвать дочь его именемъ. Безпристрастный человѣкъ которому Грагамъ повѣрилъ бы всѣ обстоятельства, могъ бы утверждать, болѣе нежели съ такою же вѣроятностью, что Исавра была дочерью Чигонья отъ его перваго брака. Но въ такомъ случаѣ что сталось съ ребенкомъ Ричарда Кинга? Разстаться съ состояніемъ бывшимъ въ его рукахъ, отказаться отъ честолюбивыхъ мечтаній которыя были съ нимъ связаны, это не причиняло огорченія Грагаму; но онъ содрагался отъ негодованія при мысли что богатство наслѣдницы Ричарда Кинга должно перейти въ руки Густава Рамо, что этимъ должны кончиться его поиски, что таковъ долженъ быть результатъ жертвы къ которой обязывало его чувство чести. И теперь, когда была вѣроятность что онъ долженъ будетъ передать Исаврѣ это значительное наслѣдство, стало очевидно, казавшееся прежде легкимъ, практическое затрудненіе придумать какой-нибудь поводъ къ такой передачѣ. Какъ могъ онъ сказать что эти 200.000 фунтовъ отказаны ей по завѣщанію, не сказавъ кѣмъ? Далѣе, какъ обезпечить состояніе ей одной, независимо отъ мужа? Можетъ-статься Исавра слишкомъ привязана къ Рамо или слишкомъ романически безкорыстна чтобы дозволить себѣ исключительно воспользоваться такъ таинственно доставшимся состояніемъ. А если она уже замужемъ за Рамо, если онъ имѣетъ право спрашивать объ источникѣ этого богатства, какому риску быть открытой подвергается тогда тайна которую Грагамъ имѣлъ намѣреніе сокрыть навсегда. Тайна оскорбляющая память дорогихъ умершихъ, бросающая тѣнь на живыхъ, такая тайна въ нечестивыхъ рукахъ какого-нибудь Густава Рамо,-- страшно было даже останавливаться на такой возможности. Но если Исавра была отыскиваемая наслѣдница, могъ ли Грагамъ Венъ найти извиненіе чтобы лишить ее наслѣдства и удержать его себѣ? Но какъ ни мучительны были эти размышленія, они были ничто сравнительно съ постоянно возраставшею тоской при мысли что единственная женщина которую онъ когда-нибудь любилъ, которую могъ когда-нибудь любить, которая, еслибы не его щепетильность и предразсудки, могла стать подругой его жизни, была уже теперь женой другаго и находилась въ такой ужасной опасности! Голодъ внутри обреченнаго города, снаружи смертоносныя орудія только ждущія сигнала. Такъ близко отъ нея, и въ то же время такъ далеко! Такъ желать умереть за нее, если нельзя было для нея жить; и при всей этой преданности, со всѣмъ умомъ и богатствомъ, такое безсиліе!
ГЛАВА XIII.
Теперь половина ноября, воскресенье. Погода стояла теплая и день клонился къ вечеру. Парижане наслаждались солнцемъ. Подъ обнаженными деревьями публичныхъ садовъ и на Елисейскихъ Поляхъ играли дѣти. На бульварахъ прежняя изящная веселость смѣнилась болѣе развязнымъ оживленіемъ. Бродячіе музыканты собираютъ вокругъ себя оборванныя толпы. Предсказыватели счастья въ большомъ ходу, въ особенности между нѣкогда блестящими Лаисами, теперь сильно оборванными, которымъ они предсказываютъ скорое возвращеніе набобовъ и Русскихъ, и золотыя радости. Тамъ Полишинель побиваетъ чорта, который одѣтъ въ прусскую каску и лицо котораго заново подмалевано такъ чтобъ онъ имѣлъ сходство съ Бисмаркомъ. Полишинель привлекаетъ смѣющіяся толпы Moblots и новобранцевъ новыхъ отрядовъ національной гвардіи. Чины нѣкогда грозной полиціи, теперь оборванные и голодные, стоятъ рядомъ съ несчастными нищими и зловѣщаго вида патріотами отбывшими свой срокъ въ тюрьмѣ или на галерахъ.
Повсюду виднѣются разнородные мундиры -- единственный видимый признакъ что непріятель стоитъ у стѣнъ. Но наружный видъ носителей этихъ воинственныхъ принадлежностей d é bonnaire и улыбающійся, какъ будто они торжествуютъ праздникъ мира. Въ числѣ этихъ защитниковъ своей страны, у дверей наполненнаго нарѣдомъ кафе, стоитъ Фредерикъ Лемерсье, въ великолѣпномъ, съ иголочки новомъ, костюмѣ національной гвардіи; собака его Фоксъ спокойно сидитъ около него на заднихъ лапкахъ, устремивъ глаза на другую собаку которая философски задумалась на краю ширмочекъ Полишинеля, пока хозяинъ ея занятъ пораженіемъ врага Бисмарка.