-- Надѣюсь вамъ не придется исполнять такую непріятную обязанность, Monsieur Саваренъ. Разумѣется то что я повѣрилъ вамъ останется между нами.
-- Разумѣется. Въ холостой жизни gar è on бываютъ вещи о которыхъ говорить его невѣстѣ значило бы оскорблять ея скромность. Но такія вещи должны принадлежать исключительно прошлому и не бросать тѣни на будущее. Не стану больше задерживать васъ. Безъ сомнѣнія вамъ еще предстоятъ работать ночью. Платятъ ли красные журналисты для которыхъ вы работаете достаточно чтобы вы могли поддержавать себя въ эти жестокія времена?
-- Почти. Но я имѣю въ виду богатство и славу въ будущемъ. А вы?
-- Я только-что не умираю съ голоду. Если осада продлится еще, мнѣ суждено будетъ умереть не отъ подагры. Доброй ночи.
ГЛАВА XVI.
До сихъ поръ, какъ мы видѣли, осада съ ея послѣдствіями избавляла Исавру отъ брака съ Густавомъ Рамо; съ тѣхъ поръ какъ онъ оставилъ домъ отца, она не только видѣла его рѣже, но во время его посѣщеній чувствовался какой-то холодъ въ его разговорахъ. Состраданіе возбужденное въ ней его болѣзненнымъ состояніемъ, поддерживаемое его необычною мягкостью и временнымъ раскаяніемъ съ какимъ онъ говорилъ о своихъ прошлыхъ ошибкахъ и увлеченіяхъ, неизбѣжно уменьшалось по мирѣ того какъ къ нему возвращалась лихорадочная сила, бывшая его нормальнымъ состояніемъ, и вмѣстѣ съ тѣмъ надменная самоувѣренность свойственная его характеру. Но теперь болѣе чѣмъ когда-нибудь она убѣдилась насколько все что составляло его внутреннюю жизнь было противоположно ея жизни. Онъ не пробовалъ выражать въ ея присутствіи тѣ религіозныя и политическія мнѣнія которыя высказывалъ предъ публикой въ яромъ журналѣ, гдѣ онъ былъ подъ nom de plume, самымъ ярымъ сотрудникомъ. Потому ли что онъ боялся оскорбитъ слухъ невинной дѣвушки долженствовавшей стать его женою признаніемъ въ своей ненависти къ брачнымъ узамъ, или боялся возмутить ея женское и человѣческое чувство и ея религіозныя упованія криками о крови измѣниковъ республикѣ и о ниспроверженіи христіанскихъ олтарей; или оттого что онъ дорожилъ, хотя съ меньшею силою, своими отношеніями къ ней и зналъ что эти отношенія на вѣки будутъ утрачены, что она съ ужасомъ и отвращеніемъ отвернется отъ него если узнаетъ что человѣкъ который умолялъ ее быть его ангеломъ спасителемъ отъ сравнительно меньшихъ ошибокъ молодости, до такой степени противорѣчилъ своимъ увѣреніямъ, такъ насмѣялся надъ ея довѣрчивостью что сознательно вступилъ въ дѣятельную борьбу противъ всего что, какъ онъ звалъ, она почитала высокимъ и священнымъ: но несмотря на то что онъ удерживался отъ выраженія своихъ ученій, полнѣйшее отсутствіе симпатіи между этими двумя противоположными натурами чувствовалось обоими, и прежде почувствовалось Исаврой. Если въ эти ужасныя времени (когда все что нѣсколько позже было приведено въ дѣйствіе коммунистами, зловѣще передавалось изъ устъ въ уста между близкими людьми, или съ сочувствіемъ или съ презрѣніемъ) Густавъ не высказывался предъ ней откровенно объ обществѣ людей съ которыми онъ былъ въ сношеніяхъ, о путяхъ намѣченныхъ имъ для своей карьеры,-- тѣмъ не менѣе съ своимъ инстинктивнымъ стремленіемъ къ чистому искусству -- которое для своего развитія нуждается въ ясной атмосферѣ мира, почерпаетъ свои идеалы въ мечтахъ возносящихся къ Безконечному -- она видѣла въ Густавѣ только презрительную насмѣшливость человѣка который отождествляетъ свое самолюбіе съ насильственнымъ разрушеніемъ всего что создано цивилизаціей въ здѣшнемъ мірѣ, и совершеннымъ отрицаніемъ всѣхъ надеждъ и героическихъ вдохновеній которыя человѣчество переноситъ съ собою въ будущій.
Съ своей стороны, Густавъ Рамо, сложная натура котораго не лишена была нѣкоторой тонкости и деликатности, но въ которомъ преобладало личное тщеславіе и измѣнчивый темпераментъ Парижанина, раздражался налагаемыми на него стѣсненіями. Каковы бы ни были доктрины человѣка -- какими бы ужасными онѣ ни казались намъ съ вами -- всякій человѣкъ желаетъ найти симпатію въ женщинѣ которую избираетъ изо всего ея пола чтобъ она была ему подругою, желаетъ найти въ ней сходство со своими мнѣніями, сочувствіе своимъ цѣлямъ. Чувство чести Густава -- а согласно его собственному парижскому кодексу чувство это было сильно -- возмущалось при мысли что онъ вынужденъ играть роль низкаго притворщика предъ дѣвушкой, мнѣнія которой онъ глубоко презиралъ. Не доходя до открытаго разрыва, какъ могли эти обрученные не чувствовать что ихъ раздѣлялъ непереходимый потокъ? Какой человѣкъ, если онъ можетъ представить себя на мѣстѣ Густава Рамо, станетъ порицать революціонера, погруженнаго въ честолюбивые планы какъ повернуть пирамиду общества къ верху дномъ, что онъ болѣе и болѣе избѣгалъ общества своей невѣсты, съ которой не могъ сказать трехъ словъ не соблюдая сдержанности и осторожности? И какая женщина обвинитъ Исавру что она чувствовала облегченіе видя невниманіе со стороны жениха, котораго она жалѣла, но никогда не могла любить?
Можетъ-быть читатель получитъ возможность лучше судить о душевномъ состояніи Исавры за это время по нѣсколькимъ краткимъ выпискамъ изъ отрывочнаго дневника, въ которомъ, въ свои одинокіе и грустные часы, она бесѣдовала сама съ собою.
"Однажды въ Ангіенѣ я молча слушала разговоръ между Савареномъ и Англичаниномъ когда послѣдній старался объяснить понятіе долга, относительно котораго германскій поэтъ далъ такое благородное выраженіе мыслямъ германскаго философа, именно что нравственное стремленіе имѣетъ такую же цѣль какъ и артистическое,-- достиженіе спокойнаго наслажденія, гдѣ усиліе исчезаетъ въ довольствѣ достиженія. Такимъ образомъ въ жизни, какъ и въ искусствѣ, мы достигаемъ свободы чрезъ дисциплину, и долгъ только тогда становится полнымъ когда всѣ побужденія и дѣйствія настроены въ гармоническое цѣлое, и онъ не вызываетъ борьбы какъ долгъ, но доставляетъ наслажденіе какъ счастіе. Moniteur Саваренъ отнесся къ этой теоріи съ насмѣшкой съ которой французское остроуміе всегда готово отнестись къ тому что оно называетъ германскимъ мистицизмомъ. По его словамъ долгъ всегда долженъ быть тяжелою и трудною борьбой; и онъ сказалъ смѣясь: "если человѣкъ говоритъ: я исполнилъ свой долгъ, то всегда говоритъ это съ вытянутымъ лицомъ и печальнымъ вздохомъ".
"О, съ какимъ благоговѣніемъ слушала я Англичанина. Какъ непріятно рѣзала мой слухъ иронія Француза! А теперь, въ томъ долгѣ который жизнь налагаетъ на меня, исполнить который я стараюсь всѣми силами какія дала мнѣ природа, пытаясь подавить всякій порывъ который возмущается противъ этого, гдѣ это обѣщанное спокойствіе, гдѣ приближеніе довольства достиженія? Когда я смотрю на предстоящій мнѣ путь, прекрасное даже въ искусствѣ исчезаетъ. Я вижу однѣ тучи и пустыню. Можетъ ли то что я почитаю долгомъ быть дѣйствительнымъ долгомъ? О, развѣ это не грѣхъ обращаться даже къ своему сердцу съ такимъ вопросомъ?