. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
" Madame Рамо очень сердита на своего сына за его невниманіе къ родителямъ и ко мнѣ. Мнѣ пришлось взять его сторону. Я не хотѣла бы чтобъ онъ лишился ихъ любви. Бѣдный Густавъ! Но когда сегодня Madame Рамо вдругъ сказала: "Я заблуждалась ища твоего союза съ Густавомъ. Возьми назадъ свое обѣщаніе; ты будешь права сдѣлавши это", о, какая непонятная радость освѣтила меня когда она говорила! Буду ли я права? Неужели? О, еслибъ этотъ Англичанинъ никогда не переходилъ моего пути! О, еслибъ я никогда не любила! или когда мы послѣдній разъ видѣлись онъ не просилъ бы моей любви, не признавался бы въ своей! Тогда, я думаю, я могла бы честно примирить мою совѣсть съ моими желаніями, и сказать Густаву: "Мы не подходимъ другъ къ другу, обоимъ намъ лучше быть свободными!" Но теперь -- измѣнился ли дѣйствительно Густавъ противъ того чѣмъ онъ былъ когда я, презирая собственный жребій и съ состраданіемъ вѣря что могу освѣтить и возвысить его, дала ему слово? или скорѣе не сталъ ли этотъ выборъ, который я сдѣлала добровольно, такимъ нестерпимымъ въ ту минуту какъ я узнала что любима другимъ; и съ этой минуты я потеряла силу которую имѣла прежде, силу заглушать голосъ собственнаго сердца? Какъ! развѣ образъ этого другаго побуждаетъ меня быть несправедливою? преувеличивать недостатки, не видѣть достоинствъ того кто имѣетъ право сказать: "я такой какимъ былъ когда ты дала слово соединиться со мною на радость и горе"?
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
"Густавъ былъ здѣсь послѣ нѣсколькихъ дней отсутствія. Онъ былъ не одинъ. Были также добрый аббатъ Вертпре и Madame де-Вандемаръ съ своимъ сыномъ Monsieur Раулемъ. Они пришли по дѣламъ касающимся нашего лазарета. Они не знаютъ что я невѣста Густава; и видя его въ мундирѣ національной гвардіи, аббатъ вѣжливо обратился къ нему съ нѣсколькими вопросами о возможности пресѣчь ужасное увеличеніе порока нетрезвости, который до послѣдняго времени не входилъ къ привычки Парижанъ, теперь же становится гибеленъ для дисциплины и для здоровья людей; не было ли бы полезно сократить число cantines на укрѣпленіяхъ? Густавъ отвѣчалъ грубо и съ горькимъ сарказмомъ: "прежде чѣмъ сдѣлаться судьями въ дѣлахъ военныхъ, священники сами должны вступить въ военную службу".
"Аббатъ отвѣчалъ съ невозмутимымъ добродушіемъ: "но для того чтобы судить о послѣдствіяхъ пьянства, нужно ли самому напиться?" Густавъ былъ сконфуженъ удалился въ уголъ комнаты и хранилъ угрюмое молчаніе до тѣхъ поръ пока другіе гости мои удалились.
"Тогда, прежде чѣмъ я успѣла выразить огорченіе какое его слова и обращеніе причинили мнѣ, онъ сказалъ порывисто: "удивляюсь какъ вы можете терпѣть эту tartuferie, которая можетъ быть забавна на комической сценѣ, но въ трагедіи настоящаго времени возмутительна". Эти слова разсердили меня, и послѣдовавшій затѣмъ разговоръ былъ самымъ серіознымъ какой когда-либо происходилъ между нами.
"Еслибы Густавъ обладалъ болѣе сильною натурой и болѣе сосредоточенною волею, я думаю что я чувствовала бы къ нему только антипатію и страхъ. Но самая слабость его и безхарактерность обезпечиваютъ ему нѣкоторый нѣжный интересъ. Я думаю что женщины всегда будутъ судить о немъ съ большою снисходительностью; въ немъ такъ много ребяческаго, капризнаго; вспышка и черезъ минуту раскаяніе и нѣжность. Кажется что такой слабый и по душѣ и по наружности человѣкъ не можетъ быть настойчивъ въ дурномъ. Тотъ особаго рода геній которымъ онъ обладаетъ кажется долженъ бы чуждаться всего жестокаго и грубаго. Когда въ поэзіи онъ желаетъ выразить смѣлое, вызывающее чувство, оно исчезаетъ въ изяществѣ выраженія, въ кроткихъ звукахъ стройной музыки. И когда онъ больше всего уязвилъ, и возмутилъ мое сердце, онъ внезапно сталъ такъ тихъ, трогательно кротокъ, раскаявался съ такими слезами что чувствовать злобу къ такому безпомощному существу, отвернуться отъ человѣка который упадетъ безъ поддержки дружеской руки, было бы себялюбивою жестокостью. Я чувствовала какъ будто меня влечетъ къ пропасти хилый ребенокъ ухватившійся за мое платье.
"Но во время этого послѣдняго разговора его отношеніе къ предметамъ которые я считаю самыми священными заставило меня высказать то что изумило его и можетъ послужить къ спасенію его отъ худшаго человѣческаго безумія, попытки подражать Титанамъ желавшимъ свергнуть Божество и водворить хаосъ. Я сказала ему откровенно что обѣщала раздѣлить его судьбу только полагаясь на его увѣренія что у меня есть сила направить его къ небу; и что если онъ серіозно держится мнѣній которыя высказывалъ и которыя готовы угрожать самому Небу, то мы раздѣлены навсегда. Я сказала ему какъ пламенно, въ эти тяжелые дни, моя душа искала найти убѣжище въ мысляхъ и надеждахъ возвышающихся надъ землею; какъ многія чувства къ которымъ въ прежніе дни въ легкомъ салонномъ разговорѣ я относилась съ улыбкой, теперь огорчали меня какъ нарушеніе благоговѣнія съ которымъ смертныя дѣти земли обязаны относиться къ Божественному Отцу. Я созналась ему какъ много спокойствія, поддержки, какъ много мыслей и желаній возвышенныхъ надъ сферой искусства, гдѣ я до сихъ поръ искала болѣе чистой атмосферы и высшихъ цѣлей, доставили мнѣ бесѣды съ людьми подобными аббату Вертпре; и какъ тяжело мнѣ было слышать, будто я сама была виновна въ неблагодарности, когда онъ оскорблялъ тѣхъ кого я признавала благотворителями.
"Я хотѣла говорить строго; но это мое величайшее несчастіе, моя главная слабость, что я не могу быть строгою когда должна бы быть. Такова я въ жизни, такова и въ искусствѣ. На сценѣ я никогда не могла бы исполнить роль Нормы или Медеи. Если въ сочиненіи я задумаю характеръ заслуживающій презрѣнія, я становлюсь не вѣрна поэтической правдѣ. Я не могу ни презирать, ни казнить, могу только сожалѣть и прощать созданіе собственнаго воображенія. Въ дѣйствительной жизни я никогда ни къ кому не была сурова, кромѣ одного; и это, увы! было потому что я любила когда не должна была болѣе любить, и зная свою слабость чувствовала ужасъ при мысли что могу уступить.
"Такъ и въ этомъ случаѣ: ни по моему голосу ни по обращенію Густавъ не понялъ насколько серіозно я говорила. Но онъ самъ былъ смягченъ, тронутъ до слезъ, пересталъ спорить и началъ умолять; раскаяніе его казалось мнѣ вполнѣ искреннимъ и я разсталась съ нимъ снова съ нимъ связанная, снова связанная -- горе мнѣ!"