Не такая любовь, не такія привѣтствія сопровождали человѣка который былъ также львомъ прежняго поколѣнія, Виктора де-Молеона. Ни одинъ благочестивый другъ не молился у его постели, не любящій поцѣлуй разбудилъ его. Въ сѣрое ноябрьское утро онъ всталъ отъ сна, въ которомъ не было улыбающихся грезъ, пробужденный тѣмъ таинственнымъ инстинктомъ пунктуальной воли которая не можетъ даже отойти ко сну не назначивъ предварительно точнаго момента когда сонъ долженъ окончиться. Онъ также, подобно Ангеррану, одѣвался заботливо, но не такъ какъ Ангерранъ, а исключительно съ военною заботливостью. Потомъ, видя что у него остается еще нѣсколько времени, онъ быстро пересмотрѣлъ клѣточки и ящики своего бюро, гдѣ любопытный глазъ могъ бы найти что-нибудь что онъ не хотѣлъ чтобъ было найдено. Изъ подобныхъ предметовъ онъ нашелъ лишь нѣсколько писемъ писанныхъ женскимъ почеркомъ, перевязанныхъ полинялою лентой, реликвіи прежнихъ дней сохраненныя среди послѣдующихъ испытаній; это были письма Англичанки о которой мы вскользь упоминали въ его исповѣди Лувье, единственной дѣвушки на которую онъ когда-либо смотрѣлъ какъ на свою будущую жену. Она была единственная дочь англійскихъ аристократовъ, римскихъ католиковъ, жившихъ во времена его молодости въ Парижѣ. Они неохотно дали согласіе на его предложеніе и съ удовольствіемъ взяли его назадъ когда его дѣла такъ запутались; между тѣмъ возможно что причиною самой разорительной изъ его крайностей, игры на скачкахъ, была безумная надежда въ то время неудержимо пылкой натуры составить такимъ путемъ состояніе которое могло бы удовлетворить ея родителей. Будучи женихомъ и невѣстой молодые люди переписывались. Письма ея были исполнены пламенной, хотя невинной, нѣжности, до времени послѣдняго холоднаго прощанія. Семья ея давно уже вернулась въ Англію, и онъ былъ увѣренъ что она вышла замужъ за другаго.
Рядомъ съ этими письмами лежали бумаги служившія къ возстановленію его чести въ этомъ старомъ дѣлѣ, гдѣ любовь другой женщины навлекла на него позоръ и оскорбленія. Когда глаза его упали на эти бумаги онъ прошепталъ про себя: "Я берегъ эти для очищенія своей репутаціи. Могу ли я хранить т ѣ, когда, будучи найдены, онѣ могутъ компрометировать репутацію той которая могла стать моей женой еслибъ я былъ достоинъ ея? Безъ сомнѣнія теперь она жена другаго; или если умерла -- честь никогда не умираетъ". Онъ приложилъ письма къ губамъ и напечатлѣлъ на нихъ страстный, долгій, печальный поцѣлуй; потомъ собравъ въ каминѣ вчерашнюю золу и остатки углей и разведя огонь положилъ туда эти листки печальнаго романа изъ своего прошедшаго, и слѣдилъ какъ они медленно, лѣниво догорая превращались въ пепелъ. Потомъ открылъ ящикъ гдѣ лежала единственная сохраненная имъ бумага политическаго характера. Все относившееся къ заговору въ которомъ были замѣшаны другіе, онъ имѣлъ привычку сожигать тотчасъ по полученіи. За этотъ единственный уцѣлѣвшій документъ отвѣчалъ онъ одинъ; это былъ его идеальный планъ будущаго политическаго устройства Франціи, сопровождаемый выработанными аргументами, главный смыслъ которыхъ извѣстенъ читателямъ изъ его разговора съ Инкогнито. Въ полезности этой политической программы, каковы бы ни были ея достоинства и недостатки (вопросъ, о которомъ я не берусь судить,) онъ былъ глубоко убѣжденъ. Онъ наскоро пересмотрѣлъ ея содержаніе, не измѣнивъ ни слова, запечаталъ въ пакетъ и сдѣлалъ надпись: "Завѣщаніе моимъ соотечественникамъ". Бумаги опровергавшія клевету касавшуюся его лично онъ взялъ съ собой въ поле битвы, положивъ ихъ у сердца,-- доказательство какъ дорожитъ Французъ своею честью въ здѣшнемъ мірѣ, подобно тому какъ реликвія надѣтая на шею Ангеррана его благочестивымъ братомъ была эмблемою христіанской надежды на милосердіе въ будущемъ.
ГЛАВА XVIII.
Улицы были полны народа смотрѣвшаго на войска какъ они проходили къ мѣсту назначенія. Въ числѣ мобилей обратившихъ на себя особое вниманіе были отряды которыми командовали Ангерранъ де-Вандемаръ и Викторъ де-Молеонъ. Въ первомъ было не мало молодыхъ людей хорошихъ фамилій или изъ высшей буржуазіи, извѣстныхъ многимъ изъ зрителей; было что-то внушительное въ ихъ веселомъ видѣ и свободной непринужденности походки. Въ томъ же отрядѣ, однако, составляя разумѣется главную его силу, были люди принадлежавшіе къ низшему классу населенія; и хотя для обыкновеннаго наблюдателя они также могли казаться веседыми, ко веселость ихъ была искусственная. Многіе изъ нихъ очевидно были не вполнѣ трезвы; и въ выраженіи ихъ лицъ и въ вооруженіи было безпорядочное отсутствіе воинственности, внушавшее недовѣріе тѣмъ vieux moustaches которые, будучи слишкомъ стары чтобы нести службу на укрѣпленіяхъ, тамъ и сямъ смѣшивались съ толпою.
Но когда проходилъ отрядъ де-Молеона, vieux moustaches порывисто толкали другъ друга. Они распознали походку хорошо обученыхъ людей; лица серіозныя и строгія, они не смотрѣли по сторонамъ чтобъ ими любовались, шагъ правильно спокойный; и среди ихъ выдавалась высокая фигура со спокойнымъ лицомъ ихъ предводителя.
-- Эти молодцы будутъ славно драться, проворчалъ un vieux moustache;-- гдѣ они подцѣпили себѣ такого командира?
-- Развѣ не знаешь? сказалъ какой-то буржуа.-- Викторъ де-Молеонъ. Получилъ въ Алжирѣ крестъ за храбрость. Я помню его еще смолоду; дьяволъ былъ драться и ухаживать за женщинами.
-- Я бы желалъ побольше такихъ дьяволовъ для войны и поменьше чтобъ ухаживать за женщинами, проворчалъ опять le vieux moustache.
Ревъ пушекъ не прекращался всю ночь на 29е ноября. Простой народъ узналъ имена французскихъ пушекъ и нѣкоторые воображали что могли различать разные звуки ихъ выстрѣловъ.
-- Вотъ плюнула Жозефина! говоритъ матросъ-инвалидъ.