-- Ни мало не трагическія; это единственныя оставшіяся намъ комедіи; надо же забавляться гдѣ-нибудь, а клубъ de la Vengeance лучшее мѣсто въ этомъ родѣ. Я вполнѣ понимаю какъ привлекателенъ долженъ онъ быть для поэта какъ вашъ сынъ, Monsieur Рамо. Онъ собирается въ залѣ caf é chantant, въ стилѣ Louis Quinze, украшенномъ пасторальными сценами Ватто. Я и моя собака Фоксъ входимъ. Мы слышимъ вашъ сынъ ораторствуетъ. Въ какахъ поэтическихъ формахъ онъ честилъ республику! Правительство (онъ называлъ его les charlatans de l` H ô tel de Ville) состоитъ изъ слабоумныхъ. Они думали возбудить революцію и не употребили самыхъ очевидныхъ революціонныхъ средствъ. Мы съ Фоксомъ навострили уши: Какія это средства? Вашъ сынъ начинаетъ выяснять: "Все человѣчество должно быть призвано возстать противъ личныхъ интересовъ. Торговля и роскошь должны быть уничтожены; ясно что роскошью не можетъ пользоваться все человѣчество. Кафе и театры должны быть закрыты, потому что никогда все человѣчество не будетъ въ состояніи ходить въ кафе и театры. Неразумно ждать чтобы массы соединились для чего бы то ни было въ чемъ эти массы не имѣютъ общаго интереса. Массы не заинтересованы собственностью которая не принадлежитъ массамъ. Программы общества которое имѣетъ быть основано подъ названіемъ Ligue Cosmopolite D é mocratique должны быть немедленно разосланы во всѣ государства цивилизованнаго міра -- какъ? съ воздушными шарами. Деньги портятъ свѣтъ какъ онъ стоитъ теперь: но деньги находясь въ распоряженіи массъ могли бы купить всѣхъ монарховъ и придворныхъ и поповъ во всей вселенной." Эти чувства, выраженныя со страстью, были привѣтствованы ярыми рукоплесканіями, и Фоксъ началъ лаять отъ восторга. При звукѣ лая одинъ человѣкъ закричалъ: "Это Прусакъ!" другой "Долой шпіона!" еще одинъ: "Здѣсь есть aristo, онъ бережетъ собаку которая могла бы составить семидневное пропитаніе цѣлаго семейства!" При послѣднемъ крикѣ я схватываю Фокса и прижимаю его къ груди защищенной мундиромъ національгарда. Когда крикъ унялся, вашъ сынъ, Monsieur Рамо, продолжалъ, оставляя человѣчество вообще и переходя къ частному вопросу болѣе интересному для его слушателей, о мобилизаціи національной гвардіи; то-есть воззванію къ людямъ которые много любятъ говорить и мало сражаться, чтобъ они говорили меньше и больше сражались. "Это рѣшительная тираннія избрать нѣкоторое число свободныхъ гражданъ чтобъ они были мясниками. Если война происходитъ для массъ, то должна быть la lev é e en masse. Если всѣ не обязаны биться, зачѣмъ будетъ биться кто-нибудь?" Тутъ опять раздались сильныя рукоплесканія и Фоксъ опять выказалъ нескромность. Я усмирилъ Фокса дернувъ его за уши, и лай его смѣнился визгомъ. La lev é e en maste, кричалъ вашъ сынъ-поэтъ,-- дастъ намъ пятьдесятъ милліоновъ содатъ, съ которыми мы можемъ раздавить, не только Прусію, но всю Европу (Громадное впечатлѣніе). Итакъ постановимъ что les charlatans de l'H ô tel de Ville неспособны избавить насъ отъ Прусаковъ; что они низложены; что la Ligue de la D é mocratie Cosmopolite утверждена; что пока коммуна изберетъ временное правительство, и прикажетъ Прусакамъ въ теченіи трехъ дней очистить землю Парижа." -- Простите мнѣ это длинное описаніе, Monsieur Рамо; надѣюсь что я достаточно объяснилъ вамъ почему побѣда, одержанная вопреки краснорѣчивыхъ мнѣній вашего сына, льстя ему какъ Французу, въ то же время должна огорчить его какъ политика.
Старикъ Рамо вздохнулъ, опустилъ голову и отошелъ прочь.
Въ то время какъ среди этой праздничной иллюминаціи Парчжане наслаждались открывавшейся предъ ними панорамой, les Fr è res Chr é tiens съ госпитальною прислугой обходили поле битвы; первые въ своихъ шляпахъ съ широкими полями и траурныхъ платьяхъ, вторые въ странныхъ пестрыхъ костюмахъ, многіе въ блестящихъ мундирахъ -- всѣ съ одинаково спокойнымъ равнодушіемъ къ опасности.Нерѣдко останавливались они чтобы поднять въ числѣ мертвымъ своего собрата, убитаго во время исполненія имъ своей обязанности. По временамъ они встрѣчали зловѣщія фигуры, занятыя, повидимому, подобно имъ, подбираніемъ раненыхъ и убитыхъ, но на самомъ дѣлѣ это были злодѣи и грабители, для которыхъ мертвые и умирающіе представляли одинаковую поживу. Если раненый пробовавъ сопротивляться нечестивымъ рукамъ искавшимъ добычи, они прибавляли ему еще новую смертельную рану и скаля зубы продолжали надъ мертвымъ свое воровское дѣло начатое надъ умирающимъ.
Рауль де-Вандемаръ всю первую половину дня занятъ былъ, вмѣстѣ со служащими при лазаретѣ ниходившемся въ его распоряженіи, при баталіонахъ національной гвардіи въ кварталѣ отдаленномъ отъ того мѣста гдѣ бился и палъ его брать. Когда эти войска, подъ конецъ дня, были вытѣснены съ плато Монмеди, которое они занимали, Рауль перешелъ на плато Вилльеръ, гдѣ было наибольшее число убитыхъ. По дорогѣ онъ слышалъ смутные разказы о паникѣ овладѣвшей мобилями бывшими подъ командой Ангеррана, и о тщетной попыткѣ послѣдняго воодушевить ихъ. Но о судьбѣ брата онъ не зналъ. Въ полночь Рауль продолжалъ свои поиски среди грудъ тѣлъ и лужъ крови, освѣщенныхъ издали свѣтомъ изъ обсерваторіи на Монмартрѣ, а вблизи бивуачными огнями протянувшимися вдоль лѣваго берега Марны, между тѣмъ какъ по полю повсюду мелькали огоньки фонарей Fr è res Chr é tiens. Вдругъ, въ темномъ мѣстѣ на которое падала тѣнь отъ недоконченнаго окопа, онъ замѣтилъ небольшую зловѣщую фигуру припавшую къ груди раненаго воина, очевидно не затѣмъ чтобъ оказать помощь. Онъ бросился впередъ, и схватилъ отвратительнаго вида мальчишку, не старше двѣнадцати лѣтъ, который держалъ въ одной рукѣ маленькій кристальный медальйонъ, въ филигранной золотой оправѣ, сорванный съ груди воина, а въ другой высоко поднялъ длинный поварской ножъ. Съ перваго взгляда Рауль узналъ священный талисманъ данный имъ Ангеррану, и приказавъ служителямъ схватить маленькаго разбойника, поспѣшилъ къ своему брату. Ангерранъ еще дышалъ, и его потухавшіе глаза просіяли когда онъ узналъ дорогое родное лицо. Онъ попытался говорить, но голосъ измѣнилъ ему, и онъ только покачалъ головой, грустно, но все еще со слабою улыбкой на губахъ. Его подняли и осторожно положили на носилки. Движеніе, какъ оно ни было осторожно, причинило ему страданіе и онъ прошепталъ съ болѣзненнымъ усиліемъ: "Матушка -- я хочу видѣть ее еще разъ".
Когда на разсвѣтѣ зѣваки спустились съ Монмартрскихъ высотъ и укрѣпленій въ улицы, гдѣ въ теченіи всей ночи большая часть оконъ была открыты и изъ нихъ взглядывали встревоженныя, блѣдныя женскія лица, они увидѣли печально двигавшееся лазаретное шествіе; многіе взоры устремлялись пристально на носилки гдѣ лежалъ идолъ жаднаго до удовольствій Парижа, и около которыхъ шли темныя фигуры съ непокрытыми головами,-- шли все дальше и дальше пока достигли отеля де-Вандемаръ, и у дверей его послышался женскій крикъ, крикъ матери: "Сынъ мой! сынъ мой!"
КНИГА ДВЕНАДЦАТАЯ
ГЛАВА I.
Послѣдняя книга заключилась успѣхомъ парижской вылазки 30го ноября; за ней послѣдовала страшная схватка 2го декабря, не менѣе славная для французской доблести. Всѣ были восторженно убѣждень: что освобожденіе близко, что Трошю прорвется чрезъ желѣзныя линіи осаждающихъ, и соединясь съ арміей Орелля де-Паладина, принудитъ Германцевъ снять обложеніе. Увѣренность эта была сильно поколеблена прокламаціей Дюкро отъ 4го декабря, объяснявшей обратное движеніе за Марну и оставленіе выигранной позиціи, но не была, потеряна окончательно когда письмо фонъ-Мольтке къ Трошю отъ 5го числа увѣдомило объ отбитіи Луврской арміи и о новомъ занятіи Орлеана. Даже и тогда Парижане не утратили надежды на избавленіе; и даже послѣ отчаянной и безплодной вылазки противъ Лебурже 21го числа, не переставали острить надъ пораженіемъ и предсказывать побѣду, когда морозъ и голодъ враждебно водворились въ столицѣ.
Разказъ нашъ открывается теперь въ послѣдній періодъ осады.
Если въ эти грозные дни, все что есть худшаго и презрѣннаго въ парижскомъ населеніи выказало себя съ худшей стороны, то и все что есть привлекательнаго, благороднаго и священнаго, что незамѣтно для обыкновеннаго наблюдателя въ счастливые дни столицы, стало рѣзко выдаваться. Высшіе классы, остатки старой noblesse, въ теченіи всей осады обнаруживали качества рѣзко противорѣчащія тѣмъ что приписываются имъ врагами аристократіи. Сыновья ихъ составляли большинство тѣхъ солдатъ которые никогда не клеветали на своихъ предводителей, никогда не бѣжали отъ врага; женщины были въ числѣ наиболѣе усердныхъ и нѣжныхъ сестеръ милосердія въ лазаретахъ которые были учреждены ими и гдѣ онѣ служили; дома ихъ были открыты какъ для пристанища бѣжавшихъ изъ предмѣстій такъ и для госпитальныхъ помѣщеній. Размѣръ пособій которыя они безъ всякаго хвастовства оказывали при наступленіи голода изъ средствъ сильно пострадавшихъ при общемъ уменьшеніи доходовъ, былъ бы едва вѣроятенъ еслибъ былъ приведенъ въ извѣстность. Изумительны также были твердость и самоотверженіе истой парижской буржуазіи, разчетливыхъ торговцевъ и мелкихъ rentiers, того класса въ которомъ, если судить по его уступчивости предъ уличною толпой, мужество не составляетъ выдающейся добродѣтели. Но мужество ихъ обнаружилось теперь, мужество съ какимъ они переносили ежечасно возраставшія лишенія и подавляли въ себѣ всякій ропотъ страданія, который обезславилъ бы ихъ патріотизмъ взывая о мирѣ какою бы ни было цѣной. На этотъ классъ бѣдствія осады ложились особенно тяжело. Пріостановка торговли, неполученіе ренты въ которую помѣщены были ихъ сбереженія, заставляли многихъ изъ нихъ испытывать настоящую нужду. Только тѣ кто получалъ по полтора франка въ день служа въ національгардахъ могли быть уверены что не умрутъ голодною смертью. Но эта плата начала уже оказывать деморализующее вліяніе на получавшихъ; будучи слишкомъ ничтожна для покупки съѣстныхъ припасовъ, она была вполнѣ достаточна чтобы напиваться. И пьянство, до того времени рѣдкое въ этомъ классѣ Парижанъ, сдѣлалось преобладающимъ порокомъ, тѣмъ болѣе важнымъ что онъ дѣлалъ національгардовъ неспособными къ исполненію ихъ обязанностей, особенно тѣхъ національгардовъ которые принадлежали къ безпокойной демократіи рабочихъ классовъ.