Среди парижскаго населенія трогательнѣе всего обнаруживались прекраснѣйшія стороны человѣческой природы въ женщинахъ и духовенствѣ, причисляя къ послѣднему многоразличныя братства и общества образовавшіяся подъ вліяніемъ религіи.

27го декабря Фредерикъ Лемерсье стоялъ пристально смотря на военный приказъ прибитый къ пустой стѣнѣ, въ которомъ говорилось что "непріятель истощенный сопротивленіемъ продолжающимся болѣе ста дней" приступилъ къ бомбардировкѣ. Бѣдный Фредерикъ страшно измѣнился; его пощадили выстрѣлы Прусаковъ, но не пощадила парижская зима, самая суровая за послѣдніе двадцать лѣтъ. Будучи однимъ изъ многихъ которые замерзли на своемъ посту, онъ былъ доставленъ въ лазаретъ вмѣстѣ съ Фоксомъ, лежавшимъ на его груди стараясь согрѣть его. Только недавно былъ онъ выписанъ изъ лазарета въ качествѣ выздоравливающаго,-- лазареты были слишкомъ переполнены и не имѣли возможности держать паціентовъ долѣе чѣмъ это было крайне необходимо -- и теперь онъ страдалъ отъ голода и холода. Великолѣпный Фредерикъ имѣлъ еще въ своихъ рукахъ капиталъ приносившій болѣе трехъ тысячъ въ годъ, но изъ этого капитала онъ не могъ реализовать ни франка; это были документы на деньги помѣщенныя въ различныя предпріятія и находившіяся въ рукахъ Дюплеси, преданнѣйшаго изъ друзей и честнѣйшаго человѣка, нo который въ настоящее время былъ въ Бретани. А въ Парижѣ настало такое время что нельзя было получить въ долгъ ни фунта лошадинаго мяса, ни дневной порціи топлива. И Фредерикъ Лемерсье, который давно уже истратилъ 2000 франковъ занятые у Алена (истратилъ хотя благородно, но нѣсколько тщеславно, угощая всѣхъ знакомыхъ кто желалъ получить угощеніе), и который распродалъ всѣ свои изящныя вещи, часы, бронзы, трубки съ янтарными мундштуками, все что составляло завидное украшеніе его холостой квартиры, Фредерикъ Лемерсье въ отношеніи средствъ къ существованію чувствовалъ себя хуже всякаго англійскаго нищаго который можетъ обратиться къ общественной благотворительности. Конечно въ качествѣ національгарда онъ могъ теперь требовать себѣ половиннаго жалованья, по тридцати су въ день. Но тотъ мало знаетъ настоящихъ Парижанъ кто можетъ себѣ представить чтобы seigneur изъ Chauss é e d'Antin, оракулъ въ своемъ кругу, человѣкъ настолько знавшій жизнь что давалъ совѣты осторожности такому видному члену Сенъ-Жерменскаго предмѣстья какъ Аленъ де-Рошбиріанъ, чтобы такой человѣкъ сталъ кланяться прося тридцать су жалованья. Добывать раціоны могло только изумительное терпѣніе женщинъ имѣвшихъ дѣтей, ради которыхъ онѣ были святыми и мученицами. Цѣлые часы, томительные часы которые приходилось ждать чтобы добиться мѣста въ рядахъ ожидавшихъ раздачи ужаснаго чернаго хлѣба, истощали терпѣніе мущинъ, истощали терпѣніе большей части женъ, если онѣ имѣли только мужей; ихъ выносили только матери и дочери. Лемерсье буквально умиралъ съ голоду. Аленъ былъ тяжело раненъ въ сраженіи 21го числа и лежалъ въ лазаретѣ. Но если бы къ нему и можно было пробраться, у него вѣроятно не оставалось ничего чѣмъ бы онъ могъ подѣлиться съ Фредерикомъ.

Лемерсье смотрѣлъ на извѣщеніе о бомбардировкѣ;-- не утративъ еще парижской веселости, которую нѣкоторые французскіе историки осады называли douce philosophie, Фредерикъ сказалъ громко обращаясь къ постороннимъ прохожимъ:

-- Мы самые счастливые изъ смертныхъ! При настоящемъ правительствѣ насъ никогда не предупреждаютъ о чемъ-нибудь непріятномъ; намъ говорятъ объ этомъ только когда оно уже произошло, да и тогда извѣщаютъ скорѣе какъ о чемъ-нибудь пріятномъ нежели непріятномъ. Иду я, встрѣчаю жандарма. "Что это за стрѣльба? Которая изъ нашихъ армій напала на Прусаковъ съ тылу?" " Monsieur, отвѣчаетъ жандармъ, это прусскія круповскія пушки." Смотрю я на прокламацію и мои опасенія разсѣиваются, на душѣ становится легче. Читаю что бомбардировка есть вѣрный знакъ истощенія непріятеля.

Нѣкоторые изъ собравшихся вокругъ Фредерика въ ужасѣ опустили головы; другіе, знавшіе что ядра съ плато Аврона не могутъ достичь парижскихъ улицъ, отвѣчали смѣхомъ и шутками. Между тѣмъ впереди, безъ признака ужаса, безъ звука смѣха, тянулась, подвигаясь шагъ за шагомъ, процессія женщинъ направлявшихся къ пекарнѣ гдѣ раздавались кусочки хлѣба для ихъ дѣтей.

-- Тш, тоn аті, послышался густой голосъ позади Лемерсье.-- Взгляните на этихъ женщинъ и не оскорбляйте ихъ слуха шутками.

Лемерсье, обиженный этимъ замѣчаніемъ, хотя слишкомъ чувствительный къ добрымъ порывамъ чтобы не признать его основательнымъ, попробовалъ слабыми пальцами закрутить свои усы и обратиться съ вызывающимъ выраженіемъ къ говорившему. Но онъ былъ изумленъ увидавъ около себя высокую воинственную фигуру и узнавъ Виктора де-Молеона.

-- Не думаете ли вы, Monsieur Лемерсье, продолжалъ виконтъ съ оттѣнкомъ грусти,-- что эти женщины достойны лучшихъ мужей и сыновей нежели тѣ которыхъ такъ часто можно встрѣтить въ носимыхъ нами мундирахъ?

-- Національной гвардіи! Вы не должны бы унижать ихъ, виконтъ,-- вы чей отрядъ покрылъ себя славою въ великіе дни Вильера и Шампиньи, вы, при прославленіи кого даже парижскіе ворчуны становятся краснорѣчивы, въ комъ видятъ будущаго маршала Франціи.

-- Но увы! большая половина моихъ солдатъ полегли на полѣ битвы или доживаютъ остатки безотрадной жизни въ лазаретахъ. А новобранцы съ которыми я выступилъ въ поле 21го не способны покрыть себя славою или доставить своему командиру маршальскій жезлъ.