-- Арманъ Монье, еслибы вы были совсѣмъ трезвы сегодня, я сталъ бы толковать съ вами объ этомъ вопросѣ. Но вы сами несомнѣнно храбры: какъ и почему принимаете вы сторону бѣглеца?
-- Какъ и почему? Онъ мой братъ, и вы сознаетесь что убили его: мой братъ, умнѣйшая голова въ Парижѣ. Еслибъ я слушался его, я бы не былъ -- bah!-- теперь все равно что такое я.
-- Я не могъ знать что онъ вашъ братъ; но еслибъ онъ былъ мой я сдѣлалъ бы то же самое.
Губы Виктора задрожали, потому что Монье схватилъ его за руку и посмотрѣлъ ему въ лицо своими дикими каменными глазами.
-- Я припоминаю этотъ голосъ! Но, но вы говорите что вы дворянинъ, виконтъ, Викторъ де-Молеонъ! и вы убили моего брата.
Онъ быстро провелъ по лбу лѣвою рукой. Винные пары все еще омрачали его умъ, во проблески разсудка пробивались сквозь этотъ мракъ. Вдругъ онъ сказалъ громкимъ, спокойнымъ, естественнымъ голосомъ:
-- Monsieur le vicomte, вы назвали меня Арманомъ Монье; скажите пожалуйста какимъ образомъ вы знаете мое имя?
-- Какъ бы мнѣ не знать его? Я бывалъ въ собраніяхъ clubs rouges, слышалъ какъ вы говорили, и естественно спросилъ ваше имя. Bon jour, Monsieur Монье! Когда вы пораздумаете въ болѣе спокойную минуту, вы увидите что если патріоты оправдываютъ Брута за то что онъ лишилъ чести и потомъ казнилъ собственнаго сына, то офицеръ призванный защищать свою страну конечно можетъ быть оправданъ въ убійствѣ бѣглеца который не былъ ему родственникомъ, когда этимъ убійствомъ онъ спасъ отъ безчестія имя его и его родныхъ, развѣ вы только сами будете настойчиво объявлять всѣмъ за что онъ былъ убитъ.
-- Мнѣ знакомъ вашъ голосъ, я знаю его. Каждый звукъ становится яснѣе для моего слуха. И если....
Пока Монье говоритъ это, де-Молеонъ поспѣшно отошелъ. Монье оглянулся, увидалъ что онъ уходитъ, но не сталъ догонять его. Онъ былъ настолько пьянъ что не могъ идти твердо; онъ вернулся въ погребокъ и угрюмо потребовалъ еще вина. Еслибы вы, зная этого человѣка два года тому назадъ и увидавъ его теперь какъ онъ шелъ покачиваясь изъ стороны въ сторону по направленію къ стѣнѣ, почувствовали къ нему отвращеніе, вы были бы непростительно жестоки. Мы могли чувствовать только глубочайшее состраданіе, которое овладѣваетъ нами когда мы смотримъ на падшее величіе. Ибо нѣтъ царственности величавѣе той коей надѣляетъ природа, помимо всякихъ случайностей рожденія. Природа надѣлила Армана Монье царственною душой; она вселила въ него высокое презрѣніе ко всему низкому, фальшивому и безчестному, и даровала ему теплоту и нѣжность сердца, которыя давали ему способность отрѣшаться отъ родственныхъ и семейныхъ узъ и простирать свою горячность на тѣ отдаленныя окраины человѣчества, которыя истинно царственныя натуры стремятся осѣнить тѣнью своего скипетра.