-- Фоксъ! Фоксъ! Куда ты запрятался?
-- Успокойся, сказалъ де-Брезе.-- Не думай что я не....
-----
Зам ѣ тка сына автора.-- Рука дописавшая до этого мѣста оставила недописанною послѣднюю сцену трагедіи бѣднаго Фокса. Забвеніемъ могилы безвозвратно покрыты юморъ и паѳосъ этого пиршества кинофаговъ. Здѣсь можетъ-быть приведенъ лишь одинъ эпизодъ этого пира который авторъ передалъ своему сыну на словахъ. Пусть сочувствующій читатель представитъ себѣ весь драматизмъ заключающійся въ борьбѣ между голодомъ и привязанностью; пусть представитъ онъ себѣ одно изъ тѣхъ сентиментально трогательныхъ настроеній, безъ сомнѣнія испытанныхъ имъ подъ часъ когда онъ въ первый разъ вкушалъ пищу послѣ долгаго поста, надѣемся менѣе жестокаго и продолжительнаго нежели тотъ который выдержали наши осажденные участники обѣда, и тогда онъ можетъ представить себя, хотя и безъ помощи авторской фантазіи создавшей столь исключительное положеніе, сколько слезъ и нѣжности наполняли глаза мягкосердечнаго Фредерика, когда онъ разсматривалъ хорошо обглоданныя кости своего закланнаго любимца, и отодвигая тарелку на которой онѣ лежали, произнесъ со вздохомъ: "О, бѣдный Фоксъ, съ какимъ удовольствіемъ поглодалъ бы онъ эти косточки."
Глава непосредственно слѣдующая за этою также осталась недописанной. Она не должна была заключить собою этотъ неоконченный разказъ, но въ ряду многочисленныхъ и столь разнообразныхъ сочиненій англійскаго писателя, который составилъ себѣ почетное имя почти во всѣхъ отрасляхъ литературы, это была дѣйствительно посл ѣ дняя глава. Еслибъ авторъ остался въ живыхъ и окончилъ свое произведеніе, онъ безъ сомнѣнія добавилъ бы къ своей Иліадѣ Парижской осады самый эпическій эпизодъ ея и описалъ бы здѣсь мощную борьбу между двумя князьями Парижской биржи, великодушнымъ Дюплеси и грознымъ Лувье. Немногія остальныя страницы недоконченнаго разказа, безъ сомнѣнія, изобразили бы намъ примиреніе между Грагамомъ Веномъ и Исаврою Чигонья. Къ счастію однако, читатели слѣдившіе до сихъ поръ за судьбами Парижанъ найдутъ удовлетвореніе своему любопытству по всѣмъ главнымъ пунктамъ во главѣ названной L`Envoi, которая была написана раньше окончанія романа.
Мы, правда, не знаемъ что сталось съ двумя парижскими типами красоты, но не святости, съ бѣднымъ тщеславнымъ поэтомъ уличной толпы и добросердечною Ундиною этого мутнаго потока. Судя по тому что въ письмѣ Лемерсье къ Вену нѣтъ никакого упоминанія о нихъ, нельзя не придти къ заключенію что роль ихъ въ разказѣ окончилась прежде написанія этого письма; слѣдуетъ предположить что развязка ихъ судьбы имѣла быть описана въ одной изъ предшествовавшихъ главъ, и что авторъ навѣрное не оставилъ бы Густава Рамо постояннымъ обладателемъ его незаслуженнаго и дурно употребленнаго богатства. Сладкій запахъ домашняго pot au feu, хотя бы и приправленнаго пряностью сознанія что онъ презрѣлъ мнѣнія общества, конечно не могъ примирить этого французскаго представителя примѣненія къ народной поэзіи новыхъ идей, предпочитающихъ "розы и наслажденія порока", "лиліямъ и скукѣ добродѣтели", съ его себялюбивою измѣной дѣлу всеобщей эманципаціи отъ всѣхъ условій общежитія. Еслибы бѣдная Жюли Комартенъ погибла во время парижской осады, не успѣвъ еще утратить граціи добровольнаго покаянія, мы безъ сомнѣнія считали бы участь ея болѣе счастливою, чѣмъ та какая досталась бы ей на долю еслибъ она продолжала свое существованіе въ качествѣ Madame Рамо, и тогда извѣстная часть земныхъ благъ получила бы лучшее употребленіе въ рукахъ Грагама Вена. Къ этой увѣренности остается прибавить только описаніе участи постигшей Виктора де-Молеона, которое читатель найдетъ ниже, въ письмѣ Лемерсье, для полнаго удовлетворенія чувства поэтической справедливости. И если эти фигуры, нынѣ исчезающія со сцены, хорошо исполнили свои роли въ драмѣ паденія Имперіи, то каждое изъ нихъ кромѣ украшенія повѣсти, представитъ и нѣкоторое назиданіе. Valete et plaudite!
Л.
ГЛАВА ПОСЛѢДНЯЯ.
Въ числѣ лицъ бѣжавшихъ отъ осады, которыхъ теперь Версальскій поѣздъ высадилъ на Парижской станціи, было два человѣка которые пробираясь чрезъ толпу внезапно встрѣтились лицомъ къ лицу.
-- Ara! Bon jour, Monsieur Дюплеси, произнесъ грубый голосъ.