Веноста взяла на себя трудъ поддерживать разговоръ. Можетъ-быть въ другое время Грагаму было бы пріятно и интересно наблюдать характеръ для него новый и совершенно южный, въ которомъ были одинаково любезны какъ наивно простая доброта, такъ и маленькія слабости и тщеславіе, совершенно безобидныя, иногда милыя, какъ у ребенка, котораго такъ легко сдѣлать счастливымъ и такъ жестоко кажется огорчить. Несмотря на то что Веностѣ были чужды лоскъ и спокойствіе манеръ beau monde, она не была лишена граціи, недостатокъ который рѣдко встрѣчается во флорентійской уроженкѣ, такъ что ее можно было назвать странною, но не вульгарною. Хотя она не имѣла образованія кромѣ музыкальнаго и никогда не давала себѣ труда читать что-нибудь кромѣ оперныхъ либретто и благочестивыхъ книгъ рекомендованныхъ ей духовникомъ, но ея безыскусственная болтовня по временамъ блестѣла умомъ и юморомъ, отражавшимъ изящные отрывки старой италіянской мудрости таинственно вмѣщавшейся въ ея умѣ.
Но Грагамъ не былъ въ то время расположенъ оказывать особенную снисходительность и даже справедливость бѣдной Веностѣ. Мысли его были заняты главнѣйшимъ образомъ Исаврой. Онъ ощущалъ нетерпѣливую досаду смѣшанную съ тревогой и сострадательною нѣжностью при мысли объ обществѣ которое казалось ему настолько ниже такого даровитаго существа, онъ не считалъ Веносту надежною руководительницей среди опасностей и искушеній какимъ были подвержены молодость, красота и предстоящая профессія Исавры. Подобно многимъ Англичанамъ, въ особенности хорошо знающимъ жизнь, онъ былъ очень разборчивъ относительно приличій и принятыхъ обычаевъ которыми охраняется достоинство женщины; Веноста естественно казалась ему очень неудовлетворительною хранительницей и представительницей этихъ приличій и обычаевъ.
Къ счастію, не подозрѣвая этого злобнаго расположенія, синьйора очень весело болтала со своимъ гостемъ. Она была въ отличномъ расположеніи духа; всѣ были очень внимательны къ ней какъ у полковника Морли, такъ и у Лувье. Американскій посланникъ похвалилъ красную кофточку. Она была убѣждена что произвела впечатлѣніе въ прошлые два вечера. Когда самолюбіе удовлетворено, языкъ развязывается.
Веноста разсыпалась въ похвалахъ Парижу и Парижанамъ; Лувье и его вечерамъ и фисташковому морожеаому; Американцамъ и cr è me de maraschino, котораго, она надѣялась, отвѣдалъ signor Inglese; cr è me de maraschino напомнилъ ей Италію. Ей стало грустно; какъ она тосковала по прекрасномъ небѣ родины! Парижъ пріятенъ, но что за нелѣпость называть его Paradis des femmes, какъ будто le s femmes могутъ найти свой рай посреди brouillard!
-- Однако, воскликнула она съ живостью въ голосѣ и жестахъ,-- синьйоръ здѣсь не затѣмъ чтобы слушать болтовню попугая. Его пригласили слышать пѣніе соловья. Капля меду привлекаетъ мухъ больше чѣмъ бутылка уксусу, говоритъ пословица.
Грагамъ не могъ не улыбнуться этой пословицѣ..
-- Я согласенъ съ вашимъ сравненіемъ касательно меня, но не могу себѣ представить ничего менѣе сходнаго съ бутылкой уксусу какъ вашъ любезный разговоръ. Но оставляя сравненія, я не знаю смѣю ли я просить mademoiselle пѣть послѣ признанія какое я сдѣлалъ вчера вечеромъ.
-- Какое признаніе? спросила Веноста.
-- Что я ничего не понимаю въ музыкѣ и сомнѣваюсь могу ли по совѣсти сказать что люблю ее.
-- Не любите музыку! Невозможно! Вы клевещите на себя. Кто не любитъ музыки, тому скучно будетъ на небѣ. Впрочемъ вы Англичанинъ, и можетъ-быть слыхали только музыку вашей страны. Не хороша, очень не хороша, музыка еретиковъ! Теперь слушайте.