Сѣвъ за фортепіано она начала арію изъ Лючіи крикнувъ Исаврѣ чтобъ она подошла и спѣла подъ ея аккомланиментъ.
-- Вы дѣйствительно желаете этого? спросила Исавра Грагама устремивъ на него кроткій вопросительный взглядъ.
-- Не могу выразить какъ сильно я желаю слышать васъ.
Исавра подошла къ инструменту; Грагамъ всталъ позади ее. Можетъ-статься онъ чувствовалъ что будетъ съ большимъ безпристрастіемъ судить о ея голосѣ не находясь подъ вліяніемъ прелести ея лица.
Но съ первой же ноты онъ былъ очарованъ: самъ по себѣ органъ былъ рѣдкій, полный и богатый, но въ то же время такой мягкій что сила его была поглощена сладостью, и свѣжій въ каждой нотѣ.
Главная же прелесть пѣвицы была не столько въ голосѣ какъ въ чувствѣ; она передавала слушателю гораздо больше чѣмъ было сказано въ словахъ, даже больше чѣмъ было выражено музыкой. Пѣніе ея въ этомъ отношеніи можно было сравнить съ искусствомъ живописца который дѣйствуетъ на умъ сознаніемъ чего-то такого чего глазъ не можетъ открыть на полотнѣ.
Она казалось выдыхала изъ глубины души сильный паѳосъ оригинальнаго романса, далеко превосходящаго паѳосъ самой оперы, нѣжность и мистическій ужасъ трагической повѣсти любви болѣе торжественной въ своей сладости чѣмъ повѣсть Вероны.
Когда голосъ ея смолкъ, не раздалось не только рукоплесканія, даже шепота. Исавра застѣнчиво оглянулась чтобъ уловить взглядъ своего молчаливаго слушателя, и увидала влажные глаза и дрожащія губы. Въ эту минуту она примирилась со своимъ искусствомъ. Грагамъ всталъ и отошелъ къ окну.
-- Вы и теперь сомнѣваетесь любите ли вы музыку? воскликнула Веноста.
-- Это больше чѣмъ музыка, отвѣчалъ Грегамъ не оборачиваясь. Потомъ послѣ краткаго молчанія онъ приблизился къ Исаврѣ и сказалъ съ меланхолическою полуулыбкой: