-- Ахъ, Боже моні закричала матушка, сидѣвшая за работой подъ навѣсомъ: моя прекрасная, голубая ваза которую я такъ любила! Кто могъ столкнуть ее? Примминсъ! Примминсъ!
Мистрисъ Примминсъ высунула голову изъ несчастнаго окошка, и поспѣшно сбѣжала внизъ, блѣдная и запыхавшись.
-- Ахъ, сказала печально матушка, лучше бы погибли всѣ мои тепличныя растенія, лучше бы разбили мой хорошій чайникъ, мои прекрасныя Японскія чашки! Этотъ чудный гераніумъ, который я сама выростила, эта дорогая ваза, которую Какстонъ подарилъ мнѣ въ послѣдній день моего рожденія! Вѣрно этотъ дурной мальчишка сбросилъ мою вазу!
Мистрисъ Примминсъ очень боялась отца моего; за что -- не знаю. Кажется, будто всѣ словоохотныя особы боятся немного молчаливыхъ и погруженныхъ въ себя. Она мелькомъ взглянула на господина, и примѣтя, что и онъ становится внимателенъ, вскричала:
-- О нѣтъ, сударыня! Это не вашъ милый Систи, сохрани его Богъ! это я виновата.
-- Ты? Какъ же ты могла? О Примминсъ! ты знала, какъ я любила мой гераніумъ и мою вазу!
Примминсъ зарыдала.
-- Не лги, няня, закричалъ звонкимъ голоскомъ Систи, и отважно выбѣжавъ изъ дома, продолжалъ съ живостью:
-- Не браните нянюшку, маменька! я сбросилъ вазу.
-- Молчи! сказала испуганная няня, обращаясь къ отцу, который снялъ шляпу и смотрѣлъ очень серіозно на происходящее.-- Молчи, Систи! Онъ нечаянно уронилъ вазу, сударыня! Право, нечаянно! Говори же Систи! видишь, папа сердится!