-- Хорошо, сказала матушка, вѣрю, что это случилось нечаянно: будь осторожнѣе впередъ, дитя мое. Тебѣ жаль, что ты огорчилъ меня. Поди сюда, поцѣлуемся, и переставь хмуриться.
-- Нѣтъ, маменька, не цѣлуйте меня: я этого не стою. Я нарочно бросилъ вазу.
-- А, а! сказалъ отецъ, подходя ко мнѣ. Для чего же?
Мистрисъ Примминсъ дрожала какъ листъ.
-- Такъ -- пошутить отвѣчалъ я, покачивая головою; мнѣ хотѣлось посмотрѣть, какую вы, папенька, сдѣлаете на это гримассу. Вотъ вся правда. Теперь накажите меня! накажите!
Отецъ бросилъ книгу шаговъ на сорокъ отъ себя, нагнулся, поднялъ меня на руки и сказалъ;
-- Сынъ мой, ты сдѣлалъ дурное дѣло. Ты исправишь его, вспоминая всю жизнь, что отецъ твой благодаритъ Бога, даровавшаго ему сына, который сказалъ правду, не побоясь наказанія. А вы, мистрисъ Примминсъ, попробуйте научить его еще разъ подобнымъ баснямъ, и мы разстанемся съ вами на вѣкъ.
Черезъ это приключеніе стало мнѣ ясно, что я люблю отца, и что отецъ меня любитъ. Съ тѣхъ поръ началъ онъ разговаривать со мною. Когда мы встрѣчались въ саду, онъ ужъ не по прежнему улыбался, глядя на меня, и кивалъ головою, но останавливался, клалъ книгу въ карманъ, и хотя разговоръ его былъ выше моего понятія, однако я чувствовалъ, что становлюсь лучше, счастливѣе, что, вспоминая его, выростаю умомъ. Вмѣстѣ урока или нравоученія, онъ клалъ мнѣ въ голову мысль, и давалъ ей бродить и развиваться по волѣ. Для примѣра сообщу продолженіе исторіи о гераніумѣ и разбитой вазѣ.
Г. Скиль, старый холостякъ, былъ очень не скупъ и часто приносилъ мнѣ маленькіе подарки. Вскорѣ послѣ разсказаннаго приключенія, принесъ онъ мнѣ вещицу, превышающую цѣною обыкновенные дѣтскіе подарки. Это было прекрасное домино, костяное съ золотомъ. Домино это радовало меня несказанно. Но цѣлымъ часамъ игралъ я имъ, и на ночь пряталъ подъ подушку.
-- Кажется, ты любишь домино больше всѣхъ твоихъ игрушекъ, сказалъ однажды отецъ, увидѣвши, какъ я въ гостиной раскладывалъ свои костяные параллелограмы.