Кр-кр-кр-кр-крр! Вотъ оно! вотъ, вотъ! Гдѣ? Что? Гдѣ? Ударьте, бросьте на полъ! Ловите же! Ради Бога, посмотрите что такое! Крррр-крррр-- вотъ, здѣсь, тутъ -- въ волосахъ, въ рукавѣ, въ ухѣ.... Крр-крр.
Объявляю торжественно и завѣряю честью, что я принялся за эту главу въ какомъ-то грустномъ и мечтательномъ расположенія: перо незамѣтно скользнуло у меня изъ рукъ, я развалился въ креслахъ, и вздумалъ смотрѣть на огонь. Конецъ Іюня; вечеръ замѣчательно холоденъ по времени года. Въ то время, читательница, какъ я разсѣянно глядѣлъ на огонь, я почувствовалъ, что что-то ползетъ у меня по затылку. Безсознательно, механически и продолжая разсѣянно мечтать, я поднялъ руку и схватилъ.... что? Вотъ это-то меня и приводитъ въ недоумѣніе. То было что-то черное, довольно большое, гораздо большее, нежели я ожидалъ. Я такъ испугался, что изо всей силы отряхнулъ руку, и это что-то исчезло, куда? не знаю. Что и куда? въ этомъ-то все затрудненіе. Едва оно пропало, я сталъ раскаяваться, что не разсмотрѣлъ этого повнимательнѣе, не удостовѣрился, что это такое. Это могъ быть клещакъ {Earwig, forbicine, perce-oreille.}, большая, матерая самка, далеко ушедшая на томъ пути, по которому идутъ клещаки-самки, горячо любящія своихъ самцовъ. Я питаю глубокое отвращеніе къ клещакамъ, я знаю, что они забираются въ уши. Объ этомъ безполезно спорить со мной, по философскимъ основаніямъ. Живо помню я исторію, разсказанную мнѣ миссиссъ Примминсъ: какъ одна леди много лѣтъ сряду страдала мучительными головными болями, какъ, по выраженію надгробныхъ камней, "лекаря не помогли", какъ она умерла; какъ вскрыли ея голову и какъ нашли въ ней эдакое гнѣздо клещаковъ! Да, читательница, гнѣздо! Клещаки удивительно плодовиты и неимовѣрно способны къ размноженію! Они высиживаютъ яйца какъ курицы, и дѣти, какъ только родятся, подползаютъ подъ нихъ, какъ бы ища защиты -- что чрезвычайно трогательно! Вообразите же такую колонію въ тимпанѣ уха!
Но то, что видѣлъ я было больше клещака. Это было насѣкомое изъ рода Labidoura, семейства, чудовище, имѣющее антенны съ тридцатью сочлененіями. Есть видъ этого насѣкомаго въ Англіи, гораздо большій обыкновеннаго клеща, или Forficulida auriculana: онъ встрѣчается чрезвычайно рѣдко, къ немалому неудовольствію естествоиспытателей и къ чести природы. Ужъ не оводъ ли это? Голова черная, большіе щупальцм. Я питаю еще большее отвращеніе къ оводамъ, нежели къ клещамъ. Два овода способны убить человѣка, а три -- большую, возовую лошадь. Однако, козявка исчезла. Да, но куда? Куда я такъ неосторожно бросилъ ее? Она, пожалуй, упала въ складку моего халата, или въ мои туфли, наконецъ, мало ли куда?-- въ одно изъ тѣхъ разнообразныхъ убѣжищъ, которыя представляетъ мужской костюмъ клещамъ и оводамъ. Я удовлетворился до времени тѣмъ, что разсудилъ, что не одинъ же я въ комнатѣ, а на мнѣ нѣтъ козявки. Я взглянулъ на коверъ, на чехолъ, на кресла, въ угольницу. Нѣтъ, какъ нѣтъ. Польстивъ себя немилосердой надеждой, что козявка жарится подъ этимъ чернымъ углемъ, который свалился къ самой рѣшеткѣ, я сбираюсь съ духомъ, осторожно распологаюсь въ противоположномъ концѣ комнаты, начинаю опять мою главу, честь-честью, и размышляю обо всемъ приключившемся. Только что проникся я моимъ предметомъ, вдругъ опять кр-кр-кр-кр-кр-краул-крии-крии, вообразите, рѣшительно на томъ же самомъ мѣстѣ, какъ прежде. Боже ты мои! Я забылъ всѣ мои ученыя сожалѣнія о томъ, что прежде не изслѣдовалъ субъекта науки. Я сдѣлалъ отчаянное движеніе обѣими руками, знаете какъ будто бъ меня кто хотѣлъ задушить или зарѣзать. Козявка опять исчезла. Куда еще? Увѣряю васъ, это страшный вопросъ. Дважды явившись, вопреки всѣмъ моимъ предосторожностямъ, и на одномъ и томъ же мѣстѣ, насѣкомое обнаруживаетъ расположеніе поселиться гдѣ-нибудь на мнѣ, избрать себѣ постоянное мѣстопребываніе; это просто страшно, это противоестественно. Увѣряю васъ, нѣтъ на мнѣ живаго мѣста, которое бы не кричало кр-кр-кр, которое бы не содрогалось; судите же сами, какую главу можно написать при этомъ. Другъ мой, возьми, пожалуйста свѣчку и посмотри хорошенько подъ столомъ. Сдѣлай милость, душа моя: черная такая, съ двумя рогами, довольно толстая. Кавалеры и дамы, занимавшіеся финикійскимъ нарѣчіемъ, должны знать, что Велзевулъ, разсмотрѣнный этимологически и энтомологически, есть- не иное что какъ Ваалзебубъ, Юпитерова муха, эмблема разрушительной силы, болѣе или менѣе, во несомнѣнно встрѣчаемой во всѣхъ классахъ насѣкомыхъ. Вслѣдствіе такихъ причинъ, какъ замѣчаетъ мистеръ Пейнъ Найтъ въ своемъ Изслѣдованіи символическихъ нарѣчій, Египетскіе жрецы брились съ головы до ногъ, не исключая даже бровей, чтобы не дать возможности нигдѣ укрыться мелкимъ зебубамъ великаго Ваала. Будь я хоть сколько-нибудь увѣренъ, что это черное насѣкомое все еще на мнѣ, и что жертвою моихъ бровей я лишу его пристанища, клянусь тѣнями Птоломеевъ, я пожертвовалъ бы ими, непремѣнно бъ пожертвовалъ. Позвони пожалуйста, душа моя! {Это, вѣроятно, обращеніе автора къ дочери. Прим. перев. } Джонъ, мою сигарочницу! Нѣтъ ни одного насѣкомаго въ мірѣ, которое могло бы ужиться съ дымомъ Гаванны! Полноте, сэръ, не одинъ я разрѣшаю мои мысли о холодной стали, какъ эту главу, дымомъ и пф-пф-пф!
ГЛАВА IV.
Каждая вещь на свѣтѣ имѣетъ свою цѣль, даже гадкое насѣкомое, которому вздумается сѣсть на затылокъ. Какая-нибудь невѣдомая гримаса, къ чему она? Я употреблю ее для сравненія!
Милостивая государыня, вы, я полагаю, допустите, что еслибы приключилось съ вами обстоятельство, подобное описанному мною, т. е. если бы, при должномъ отвращеніи съ вашей стороны къ клещамъ (хотя бы нѣжнымъ къ своимъ рожденіямъ) и оводамъ, и всѣмъ породамъ насѣкомыхъ Съ черными головками, рогами и другими аттрибутами, одно изъ нихъ поселилось бы гдѣ нибудь по сосѣдству вашего уха, я полагаю, говорю, что если бы приключилось съ вами такое обстоятельство, вы допустите, что не легко бы вамъ было сразу возвратиться къ прежнему спокойствію и продолжать рукодѣліе. Вы бы почувствовали что что-то беспокоитъ ваши нервы, что по васъ что-то ползаетъ. А всего хуже то что вы бы стыдились признаться въ этомъ. Вы считали бы себя обязанною не только принимать участіе въ разговоръ, но быть веселой и любезной, а не дѣлать никакихъ особенныхъ движеній, не стряхивать безпрестанно фалбору вашего платья, не заглядывать въ темный уголъ вашего передника. Такъ бываетъ во многихъ случаяхъ жизни, и безъ насѣкомыхъ. У каждаго человѣка своя тайная забота, отвлеченная, нѣчто среднее между чувствомъ и воспоминаніемъ, свое черное, невѣдомое насѣкомое, которое анализировать не осмѣливался никто.
И такъ, я сидѣлъ съ моей матерью, усиливаясь смѣяться и болтать, какъ въ бывалое время, но стараясь притомъ подвинуться впередъ, хорошенько осмотрѣться и убѣжать отъ моего внутренняго одиночества, раздѣть, такъ сказать, разоблачить мою душу и дознаться что, такъ испугало меня, что волновало, ибо и испугъ и какое-то волненіе овладѣли мною совершенно. А матушка, всегда (Богъ съ ней!) любопытная во всемъ, касавшемся до ея любимца, въ этотъ вечеръ была особенно любопытна. Она заставляла меня повторять ей и гдѣ я былъ, и что дѣлалъ, и какъ провожу время, и.... Фанни Тривеніонъ (которую она, этимъ временемъ, видѣла три или четыре раза и которую считала первою красавицею всего свѣта) о, ей непремѣнно нужно было знать въ подробности все что я думалъ о Фанни Тривеніонъ!
Отецъ все казался погруженъ въ размышленіе. Облокотясь на матушкины кресла и держа ея руки въ моихъ, я отвѣчалъ на ея вопросы, то запинаясь, то съ принужденною бѣглостію; когда вопросъ ударялъ мнѣ прямо въ сердце, я отварачивался и встрѣчалъ взглядъ моего отца, устремленный на меня. Онъ смотрѣлъ на меня такъ какъ, въ то время, когда ребенкомъ еще я, неизвѣстно отчего, мучился и сохъ, а онъ говорилъ: -- "ему надо въ школу!" Этотъ взглядъ былъ исполненъ заботливой нѣжности. Нѣтъ! мысль его въ это время принадлежала не его сочиненію,-- онъ углубился въ разборъ послѣднихъ страницъ жизни существа, къ которому былъ преисполненъ всею отеческою привязанностію. Мои глаза встрѣтились съ его глазами, и мнѣ захотѣлось броситься къ нему на шею, и сказать ему все. Все? Читательница, я также не зналъ что сказать ему, какъ не понималъ какая черная козявка мучила меня во весь тотъ вечеръ!
-- Мой добрый Остенъ, замѣтила матушка,-- онъ кажется очень спокоенъ.
Отецъ покачалъ головой и раза два-три прошелся по комнатѣ.