"Любезный Какстонъ,-- сказалъ онъ дрожащимъ голосомъ: -- я признаюсь что нѣкогда и самъ этого желалъ; желалъ этого съ того часа когда узналъ васъ; но отчего вы такъ медлили? Я этого никогда не подозрѣвалъ, да и Эллиноръ наврядъ ли".... Онъ остановился и живо прибавилъ: "впрочемъ, идите, говорите съ Эллиноръ, какъ говорили со мной. Ступайте, можетъ еще не поздно. И однако.... но идите, идите...."
-- Поздно! Что значили эти слова? Лордъ Ренсфортсъ поспѣшно свернулъ на другую дорожку, предоставивъ мни одному добиваться смысла отвѣта, скрывавшаго загадку. Я скоро пошелъ черезъ домъ, отыскивая леди Эллиноръ, на половину надѣясь, на половину боясь найти ее одну. Была небольшая комната рядомъ съ теплицей, въ которой она обыкновенно сидѣла по утрамъ. Я пошелъ къ той комнатѣ.
Эта комната, вижу ее теперь! стѣны были покрыты картинами ея руки: многія были виды мѣстностей, которыя мы посѣщали вмѣстѣ; -- во всемъ простота, женственность, но не изнѣженность: на столѣ, столько знакомомъ по частымъ бесѣдамъ за нимъ, лежали книги. Вотъ Тассъ, въ которомъ мы вмѣстѣ читали эпизодъ о Клориндѣ, вотъ Эсхилъ, откуда я переводилъ ей Прометея. Многимъ это покажется педантствомъ; можетъ и было тутъ педантство, но въ этомъ же заключались и доказательства сходства между молодымъ ученымъ и дочерью большаго свѣта. Эта комната была домъ моего сердца! Такой воздухъ -- шептало мнѣ самолюбіе -- долженъ наполнить мой будущій домъ Я посмотрѣлъ на всѣ стороны, смущенный и тронутый, и увидѣлъ передъ собой леди Эллиноръ: она сидѣла облокотившись на руку лицомъ, щеки, ея были румянѣе обыкновеннаго; на глазахъ висѣли слезы. Я подошелъ молча и, подвинувъ стулъ къ столу, увидѣлъ на полу перчатку. Перчатка была мужская. Знаете-ли, однажды, я былъ еще очень молодъ, мнѣ случилось видѣть Голландскую картину, подъ названіемъ "Перчатка": сюжетъ ея былъ убійство. На ней былъ заплесневѣлый, полузаросшій травою прудъ: печальный ландшафтъ наводилъ мысль на злодѣйство, исполнялъ ужаса. Двое мужчинъ, проходившихъ какъ бы случайно стояли у пруда: одинъ изъ нихъ указывалъ пальцемъ на окровавленную перчатку; они пристально смотрѣли другъ на друга, какъ будто не нужно имъ было словъ. Перчатка была сама исторія! Картина долго преслѣдовала мое дѣтское воображеніе, но никогда не производила она на меня такого тяжелаго, страшнаго впечатлѣнія, какъ эта перчатка на полу. Отчего? Любезный Пизистратъ, теорія предчувствій заключаетъ въ себѣ одинъ изъ тѣхъ вопросовъ, вслѣдствіе которыхъ приходится всегда говорить: "отчего?" Болѣе потерявшись нежели передъ отцемъ, я однакожъ, собрался съ духомъ, наконецъ, и сталъ говорить съ Эллиноръ.--
Отецъ остановился: мѣсяцъ всталъ и освѣщалъ всѣмъ своимъ сіяніемъ, и комнату, и его лицо. Лицо его измѣнилось: впечатлѣнія молодости возвратили ему молодость: онъ казался юношей. Но что за скорбь была въ его чертахъ! Если могло такъ потрясти его одно воспоминаніе, этотъ призракъ страданія, какова же была живая дѣйствительность! Я невольно схватилъ отца за руку! Онъ пожалъ мою судорожно и сказалъ съ глубокимъ вздохомъ:
-- Я опоздалъ. Тривеніонъ былъ счастливымъ женихомъ леди Эллиноръ, избраннымъ и объявленнымъ. Добрая Катарина, я теперь не завидую ему: взгляни на меня, добрый другъ, взгляни!
ГЛАВА VIII.
-- Эллиноръ -- отдать ей справедливость -- была смущена моимъ безмолвнымъ отчаяніемъ. Ни одни уста не умѣли бы выразить болѣе нѣжное сочувствіе, болѣе благородное себяобвиненіе; но все это не исцѣляло моей раны. Такъ я оставилъ ихъ домъ, такъ не обратился уже къ адвокатурѣ: такъ весь пылъ, всѣ побужденія къ дѣятельности пропали у меня навсегда, такъ я зарылся въ книгахъ. И до конца дней моихъ остался бы я грустнымъ, отчаяннымъ и ни къ чему не годнымъ мизантропомъ, еслибъ небо, въ своемъ милосердіи, не послало поперегъ моей дороги твоей матери, Пизистратъ; и днемъ и ночью, я благодарю Бога и ее, потому что я и былъ, и теперь.... о, конечно, я счастливый человѣкъ!
Матушка, громко рыдая, бросилась къ отцу за грудь и, не говоря ни слова, вышла: глаза отца наполненные слезъ, слѣдили за ней. Нѣсколько минутъ молча походивъ по комнатѣ, онъ подошелъ ко мнѣ и, положивъ руку на мое плечо, прошепталъ:
-- Догадываешься-ли ты теперь къ чему я разсказалъ все это?
-- Отчасти: благодарю васъ, батюшка.-- Я запинался и сѣлъ, потому что мнѣ почти сдѣлалось дурно.