Все общество Комптна удило пискарей, и мы не могли сказать ни одного слова о нашихъ жемчужныхъ ловляхъ и кораллахъ. Если же бы насъ заставили ловить пискарей, то увѣряю тебя, Пизистратъ, что менѣе гораздо удивились бы мы предложенію ловить сиренъ! Понимаешь ли ты теперь одну изъ причинъ почему я такъ рано пустилъ тебя въ свѣтъ? Да. Но одинъ изъ этихъ рыболововъ ловилъ пискарей съ такими пріемами, что пискари казались болѣе сомовъ.
Тривеніонъ былъ со мною въ Кембриджѣ. Мы даже были довольно коротки. Онъ былъ почти однихъ лѣтъ со мной, ему также нужно было сдѣлать себѣ дорогу. Бѣденъ какъ я, онъ принадлежалъ, подобно мнѣ, къ древнему, но падшему роду. Была, однакожъ, и разница между нами. У него были связи въ большомъ свѣтѣ, у меня -- нѣтъ. Главный его денежный рессурсъ, также какъ и мой, заключался въ университетской стипендіи. Тривеніонъ вынесъ изъ университета завидную славу, менѣе какъ ученый (хотя и съ этой стороны слава его была недурна) нежели какъ человѣкъ имѣвшій данныя на успѣхъ въ жизни. Всякая способность его была энергія. Онъ стремился ко всему: иное терялъ, другаго достигалъ. Онъ отлично говорилъ въ обществѣ, былъ членомъ какого-то политико-экономическаго клуба. Рѣчь его была блестяща, разнообразна, пародоксальна, цвѣтуща, не то что теперь. Боясь своего воображенія, онъ всю свою жизнь употребилъ на то чтобы обуздать его. Но весь его умъ привязывался къ тому, что мы, Англичане, называемъ soli de, прочнымъ; этотъ умъ былъ широкъ, подобенъ, милая Китти, не киту плавающему по океану знанія изъ удовольствія плавать, а полипу, который протягиваетъ всѣ свои щупальцы, съ тѣмъ, чтобы схватить что-нибудь. Тривеніонъ прямо изъ Университета отправился въ Лондонъ: его репутація и бесѣда ослѣпили его знакомыхъ, и недаромъ. Они употребили всѣ свои силы и помѣстили его въ Парламентъ: онъ держалъ рѣчь, имѣлъ успѣхъ. Въ Комптнъ явился онъ въ сіяніи своей юношеской славы. Не умѣю передать вамъ, знающимъ его теперь, съ его озабоченнымъ лицомъ, отрывистыми, сухими пріемами, отъ вѣчной борьбы обратившагося въ кожу и кости,-- что это былъ за человѣкъ въ то время, когда онъ ступилъ на жизненное поприще.
Вы видите, мои слушатели, что мы тогда всѣ были народъ молодой, т. е. также похожи на то что мы теперь, какъ зеленѣющая лѣтомъ вѣтвь на сухое дерево изъ котораго строятъ корабли или дѣлаютъ столбы для воротъ. Ни человѣкъ, ни дерево не становится годнымъ въ жизни прежде той поры, когда осыпятся листья и вытечетъ сокъ. И дѣла жизни преображаютъ насъ въ странныя вещи, другихъ наименованій: дерево ужь не дерево, оно столбъ или корабль; юноша -- не юноша, онъ или солдатъ объ одной ногѣ, или государственный человѣкъ съ ввалившимися глазами, или ученый въ очкахъ и въ туфляхъ! Когда Мициллъ (рука полѣзла опять за жилетъ), когда Мициллъ спросилъ у пѣтуха, нѣкогда бывшаго Пиѳагоровъ, {Луціанъ: Сонъ Мицилла.} точно ли дѣло подъ Троей было такъ, какъ разсказываетъ Омиръ, пѣтухъ отвѣчалъ гнѣвно: "какъ могъ Омиръ знать что нибудь объ этомъ?-- онъ въ то время былъ верблюдомъ въ Бактріи." -- Такъ, Пизистратъ, если задаться ученіемъ о переселеніи душъ, ты могъ быть верблюдомъ въ Бактріи, когда то, что было въ моей жизни осадой Трои, видѣло Тривеніона и Роланда у ея стѣнъ.
Что Тривеніонъ былъ хорошъ собой -- это вы видите; но красота всей его личности тогда была въ вѣчной игрѣ его физіогноміи, ея разумной оживленности; а бесѣда его была такъ пріятна, такъ разнообразна, такъ жива, и сверхъ этого, такъ полна современнаго интересса! Пробудь онъ пятьдесятъ лѣтъ жрецомъ Сираписа, онъ не могъ бы лучше знать анаглифы! Поэтому онъ проникъ своимъ любознательнымъ и упорнымъ свѣтомъ всѣ трещины и поры этого пустаго общества. Поэтому, всѣ удивлялись ему, говорили о немъ, слушали его, и всякій заключалъ: "Тривеніонъ идетъ въ гору!"
Но я тогда не отдавалъ ему справедливости, какъ теперь: мы, ученые и отвлеченные мыслители, въ первой молодости бываемъ способны судить глубину чьихъ-нибудь познаній или ума, но не довольно умѣемъ цѣнить пространство ими занимаемое. Гораздо болѣе воды въ текучей струѣ, глубиною въ четыре фута, и болѣе силы и цѣлебности, нежели въ мрачномъ прудѣ, хотя бы и было въ немъ тридцать ярдовъ глубины! Я не отдавалъ справедливости Тривеніону. Я не видѣлъ, что онъ естественно осуществлялъ идеалъ леди Эллиноръ. Я сказалъ, что она заключала въ себѣ какъ бы нѣсколькихъ женщинъ: въ Тривеніонѣ была цѣлая тысяча мужчинъ. Ученость его должна была понравиться ея уму, краснорѣчіе -- плѣнить ея воображеніе, красота -- очаровать ея зрѣніе, честолюбіе -- затронуть ея тщеславіе; открытая, благородная и добросовѣстная рѣшимость -- удовлетворить ея понятіямъ. И, болѣе всего, онъ былъ честолюбивъ, честолюбивъ не такъ, какъ я или Роландъ, а какъ сама Эллиноръ, ревнуя не къ тому, чтобы осуществить одинъ изъ великихъ идеаловъ въ глубинѣ сердца, а къ тому, чтобы пріобрѣсти практическія, положительныя выгоды, внѣ сердца лежавшія.
Эллиноръ была дитя большаго свѣта: онъ тоже.
Всего этого тогда не видѣлъ ни я, ни братъ Роландъ, и, казалось, Тривеніонъ не ухаживалъ особенно за леди Эллиноръ.
Приближалось время, когда мнѣ приходилось говорить. Домъ сталъ пустѣть. Лорду Ренсфортсъ былъ досугъ возобновить прежнія, непринужденныя бесѣды со мной: однажды, гуляя со мною по саду, онъ далъ мнѣ удобный случай объясниться. Не нужно говорить тебѣ, Пизистратъ,-- замѣтилъ отецъ глядя на меня пристально,-- что честный человѣкъ, въ особенности если онъ принадлежитъ къ низшему слоя общества, обязанъ, прежде нежели откроетъ чувства свои дочери, поговорить съ тѣмъ изъ родителей, чьею довѣренностію онъ пользуется.-- Я опустилъ голову и покраснѣлъ.
-- Не знаю какъ это случилось,-- продолжалъ мой отецъ,-- но лордъ Ренсфортсъ обратилъ разговоръ къ леди Эллиноръ. Упомянувъ о надеждахъ, возложенныхъ имъ на сына, онъ сказалъ: "но онъ скоро вступитъ на поприще общественной жизни, скоро,-- я увѣренъ -- женится, заживетъ своимъ домомъ, и я рѣдко буду видѣться съ нимъ. А моя Эллиноръ! мнѣ невыносима мысль что я совсѣмъ разстанусь съ нею: поэтому-то, если сказать ужь всю правду, я никогда и не желалъ чтобъ она вышла за богача и такимъ образомъ покинула меня навсегда. Я все надѣялся что она отдастся человѣку, который будетъ согласенъ прожить со мною большую часть года, который сдѣлался бы моимъ вторымъ сыномъ и не отнялъ бы дочь. Я не вздумалъ бы требовать чтобъ онъ проводилъ свою жизнь въ деревнѣ: его занятія, вѣроятно, привязывали бы его къ Лондону. Мнѣ нѣтъ дѣла того, гдѣ мой домъ, я хлопочу изъ того чтобы у меня былъ свой домъ. Вы знаете (прибавилъ онъ съ многозначительной улыбкой), я часто объяснялъ вамъ что для Эллиноръ у меня нѣтъ пошлаго честолюбія. Ея состояніе будетъ очень незначительно, потому что у меня есть сынъ, а я всю жизнь привыкъ проживать весь мой доходъ, и надѣяться отложить теперь что-нибудь -- поздно" Но ея вкусы не требуютъ большихъ издержекъ; и покуда я живъ, нечего перемѣнять въ ея образѣ жизни. Пусть бы она только выбрала человѣка, чьи наклонности и способности, сродныя ей, сдѣлали бы ему карьеру,-- и лишь бы эта карьера была сдѣлана прежде нежели я умру."" -- Лордъ Ренсфортсъ остановился; тогда, какъ и въ какихъ словахъ -- не знаю, все лопнуло! и полилась моя такъ долго скрываемая, робкая, недовѣрчивая любовь. Какую странную энергію придала она натурѣ, до тѣхъ поръ скрытной и спокойной! Эта родившаяся вдругъ преданность къ адвокатурѣ, это убѣжденіе что съ такой наградой я буду имѣть успѣхъ -- было какъ бы перенесеніемъ труда отъ одного занятія къ другому. Трудъ долженъ былъ одолѣть все, а привычка усладить всѣ пути. Адвокатство, конечно, было поприще не столь блестящее какъ сенатъ. Но первымъ стремленіемъ бѣднаго человѣка должна была быть независимость. Главное, Пизистратъ, главное то, что, бѣдный эгоистъ, я въ эти минуты позабылъ Роланда, и говорилъ какъ человѣкъ, который чувствуетъ что въ его словахъ вся его жизнь.
Когда я кончилъ, лордъ Ренсфортсъ посмотрѣлъ на меня съ участіемъ, но неутѣшительно.