-- Да!-- сказалъ отецъ. Это было между старыхъ развалинъ замка, на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ я въ первый разъ увидѣлъ леди Эллиноръ: я нашелъ его сидящимъ среди репейника и камней, съ потупленной головой, полузакрытой руками; я подошелъ къ нему, обнялъ его и сказалъ: братъ, мы оба любимъ эту женщину! Моя натура хладнокровнѣе, я менѣе почувствую потерю. Протянемъ руку другъ другу, Богъ помощь вамъ, а я ѣду!
-- Остинъ!-- прошептала матушка, опуская голову на грудь отца.
-- Тутъ же мы и поссорились. Роландъ вздумалъ настаивать на противномъ, а слезы такъ и лились; онъ стучалъ ногой объ землю и увѣрялъ что онъ вмѣшался въ чужое счастіе, что не имѣетъ никакой надежды, что онъ сумасшедшій, безумный, что надо ѣхать ему! Покуда мы спорили, старый слуга моего отца пришелъ на развалины съ запиской ко мнѣ отъ леди Эллиноръ, въ которой она просила книги, которую я ей похвалилъ. Роландъ узналъ ея руку и, покуда я въ нерѣшимости вертѣлъ записку, и прежде нежели я ее распечаталъ, онъ исчезъ.
Домой онъ не возвращался. Мы не знали что съ нимъ сдѣлалось: зная эту впечатлительную, волканическую натуру, я сталъ сильно безпокоиться. Я отправился отыскивать его, напалъ на слѣдъ и нашелъ его, наконецъ, въ бѣдной хижинѣ, среди одной изъ самыхъ грустныхъ и глухихъ степей, изъ которыхъ состоитъ большая часть Кумберланда. Онъ такъ перемѣнился, что я едва его узналъ. Словомъ, мы кончили тѣмъ что условились отправиться вмѣстѣ въ Комптнъ. Эта неизвѣстность была невыносима. Одному изъ насъ нужно было наконецъ собраться съ духомъ и узнать свою судьбу. Но кому говорить первому? Мы бросили жеребій: досталось мнѣ.
И теперь, когда мнѣ дѣйствительно нужно было перейти черезъ Рубиконъ, теперь, когда мнѣ предстояло разъяснить надежды, такъ давно меня оживлявшія, бывшія для меня новою жизнію, что же я чувствовалъ? Дитя моя, повѣрь что счастливѣе всѣхъ тотъ возрастъ, когда не могутъ уже волновать насъ тѣ чувства, которыя волновали меня въ то время. Въ свѣтломъ порядкѣ величественной жизни есть ошибки, которыя небо назначило на долю мыслящихъ людей. Наши души на земли должны быть какъ звѣзды, не какъ метеоры и мучимыя кометы. Что могъ я предложить леди Эллиноръ, ея отцу? Что, кромѣ будущаго, терпѣливаго труда? А съ другой стороны, какое страшное несчастіе ожидало меня: или все мое существованіе разбивалось въ дребезги, или благородное сердце Роланда!
И такъ, мы пріѣхали въ Комптнъ. Прежде мы бывали тамъ единственными гостями. Лордъ Ренсфортсъ не больно любилъ посѣщеніе сосѣднихъ сквейровъ, тогда менѣе воспитанныхъ нежели теперь. То и извиняетъ леди Эллиноръ, что она въ этомъ обширномъ и скучномъ домѣ, изъ мужчинъ своихъ лѣтъ, видѣла почти исключительно насъ двоихъ. Какъ только кончился Лондонскій сезонъ и домъ ихъ наполнился, не было уже возможности по прежнему безпрестанно быть съ молодой хозяйкой, непринужденно говорить съ ней, отчего прежде мы составляли какъ бы одно семейство. Важныя леди, лучшее общество окружали ее; взглядъ, улыбка, мимолетное слово -- вотъ все чего я имѣлъ право ожидать. И разговоръ сдѣлался совсѣмъ другой! Прежде, я могъ говорить о книгахъ: я былъ какъ дома; Роландъ преслѣдовалъ свои сны, свою рыцарскую любовь къ прошедшему, свой дерзкій вызовъ неизвѣстному будущему. И Эллиноръ, просвѣщенная и романическая, могла сочувствовать обоимъ. И ея отецъ, ученый и джентельменъ, тоже могъ сочувствовать. Но теперь....
ГЛАВА VII.
Въ которой мой отецъ приходитъ къ развязкѣ.
-- Живя въ свѣтѣ нѣтъ ни какой пользы знать нарѣчія, излагаемыя въ грамматикахъ и объясняемыя въ лексиконахъ,-- сказалъ отецъ -- если не выучишься языку свѣтскому. Это особенный языкъ, Китти!-- воскликнулъ онъ, разгорячившись.-- Это анаглифы, чистые анаглифы, мой другъ! Если бы ты и знала по пальцамъ Египетскіе іероглифы, а анаглифы были бы тебѣ неизвѣстны, ты все таки ничего бы не поняла въ истинныхъ тайнахъ жрецовъ! {Анаглифы были извѣстны только жрецамъ Египетскимъ, іероглифы -- образованнымъ людямъ всѣхъ сословій. Прим. Авт. }
Ни Роландъ, ни я не зналъ ни одной изъ символическихъ буквъ этихъ анаглифовъ. Говорили, говорили, говорили, все о людяхъ, о которыхъ мы никогда не слыхивали, о вещахъ, о которыхъ никогда не заботились. Все что мы считали важнымъ было ребячество, педантизмъ, мелочь; все что по нашему было мелко и пошло -- являлось великимъ дѣломъ въ жизни! Если, встрѣтивъ школьника, который, воспользовавшись свободнымъ временемъ, удитъ пискарей на кривую булавку, вы начнете говорить ему о всѣхъ чудесахъ глубины морской, о законахъ прилива и отлива, о допотопныхъ остаткахъ игванодона и ихѳіозавра, если станете разсказывать ему о ловлѣ жемчуга, о коралловыхъ скалахъ, о водяныхъ келпіяхъ или найадахъ, ребенокъ, навѣрное, скажетъ: "Отстаньте отъ меня съ этими глупостями! Оставьте меня удить моихъ пискарей!" Я думаю, что онъ былъ бы по своему правъ: онъ вышелъ, бѣдный ребенокъ, удить пискарей, а не слушать исторію игванодоновъ и водяныхъ келпій!