-- Ни за что на свѣтѣ,-- продолжалъ мой отецъ,-- не могъ я рѣшиться спросить у Роланда нравится ли ему Эллиноръ; но когда я замѣтилъ, когда удостовѣрился, что и онъ не предлагалъ мнѣ этого вопроса, мнѣ сдѣлалось страшно! Мы отправились въ Комптнъ вмѣстѣ, и мало говорили дорогой. Мы пробыли тамъ нѣсколько дней.
Здѣсь отецъ заткнулъ руку за жилетъ. У всякаго человѣка есть ничтожные на видъ привычки и пріемы, иногда означающіе весьма важное. Когда мой отецъ затыкалъ руку за жилетъ, это было всегда знакомъ умственнаго усилія: онъ собирался, въ такомъ случаѣ, сильно доказывать, опровергать, или проповѣдывать. По этому хотя я и слушалъ обѣими ушами, по съ той минуты, когда отецъ заложилъ руку за жилетъ, у меня, право, выражаясь магнетически или месмерически, выросла какъ бы другая пара ушей.
ГЛАВА VI.
Въ которой отецъ продолжаетъ свою исторію.
-- Нѣтъ ни одного мистическаго созданія, типа, символа или поэтическаго вымысла, назначеннаго для выраженія тайнаго, отвлеченнаго и непостижимаго смысла, который не былъ бы представленъ въ женскомъ родъ,-- сказалъ отецъ, держа руку за жилетомъ.-- Сфинксъ, Химера, Изида, чьего покрывала не поднималъ никто,-- это все женщины, Китти! Такъ и Персефона, которая должна была быть или на небъ или въ аду, Геката,-- которая была ночью одна, днемъ другая. Сивиллы были женщины; женщины же были Горгоны, Гарпіи, Фуріи, Парки, Тевтонскія Валкиріи, Норніи, и сама Гела: словомъ, всѣ изображенія идеи темныхъ, загадочныхъ, зловъщихъ,-- женскаго рода.
Слава тебѣ Господи! Огюстенъ Какстонъ опять сталъ самимъ собой! Я началъ бояться, чтобъ разсказъ моего отца не пропалъ для меня, затерявшись въ лабиринтъ учености. Но, къ счастію, когда отецъ остановился чтобъ перевести дыханіе, взоръ его встрѣтилъ прозрачные, голубые глаза моей матери, ея прекрасныя брови, въ которыхъ, конечно, не было ничего общаго съ Сфинксами, Химерами, Фуріями или Валкиріями, и сердце ли отошло у него или разсудокъ объяснилъ ему что онъ вдался въ разсужденія крайне странныя и неосновательныя,-- дѣло въ томъ что наморщенный лобъ разгладился, и онъ продолжалъ съ улыбкой:
-- Эллиноръ менѣе всякой другой женщины въ міръ была способна обманывать сознательно. Неужели обманывала она и Роланда и меня, когда оба мы, не будучи самолюбивыми хвастунами, были увѣрены, что если бы осмѣлились открыто говорить съ ней о любви, то это было бы не по пустому? или думаешь ты, Китти, что женщина можетъ любить (не много, а хоть сколько-нибудь ) двухъ человѣкъ или трехъ, или полдюжины, въ одно и то же время.
-- Невозможно!-- воскликнула матушка.-- Что касается этой леди Эллиноръ, она, право, меня удивляетъ; я не знаю какъ назвать это!
-- И я не знаю, душа моя,-- отвѣчалъ отецъ, тихо вытаскивая руку изъ подъ жилета, какъ будто бы усиліе превышало его силы и задача была неразрѣшима -- но я думаю, съ вашего позволенія, что молодая женщина, прежде нежели дѣйствительно, истинно и сердечно сосредоточитъ свою привязанность на одномъ лицъ, даетъ своей фантазіи, своему воображенію, желанію власти, любопытству, или Богъ знаетъ чему, средства представлять ея же уму блѣдныя отраженія свѣтила еще не вошедшаго: это тогда пареліи, предшествующія солнцу. Не суди о Роландѣ по тому что онъ теперь, Пизистратъ: сѣдъ, сумраченъ и формалистъ. Вообрази себѣ натуру парящую высоко въ средѣ смѣлыхъ помысловъ, щедро одаренную невыразимою поэзіею юности, складъ красивый и гибкій, глазъ исполненный огня, сердце, изъ котораго летѣли всѣ благородныя чувства, какъ искры отъ наковальни. У леди Эллиноръ было воображеніе пылкое, безпокойное. Отважная, огненная натура Роланда должна была возбудить ея участіе. Съ другой стороны, у ней былъ умъ обработанный, широкій, пытливый. И я безъ самохвальства, по прошествіи столькихъ лѣтъ, могу сказать что въ моемъ умѣ ея умъ находилъ себѣ товарища. Когда женщина любитъ, выходитъ за мужъ, устанавливается, почему жизнь ея дѣлается полна? Но въ дѣвушкѣ, подобной леди Эллиноръ, было нѣсколько женщинъ. Сама разнообразная, она, очевидно, любила всякое разнообразіе. Я увѣренъ что если бы одинъ изъ насъ смѣло выговорилъ завѣтное слово, леди Эллиноръ взглянула бъ въ свое собственное сердце, спросила бы его, и дала бы искренній и великодушный отвѣтъ. И тотъ кто сталъ бы говорить первый, имѣлъ бы вѣроятно лучшій шансъ получить отвѣтъ не отрицательный. Но ни одинъ не говорилъ. Можетъ быть, даже въ ней было болѣе любопытства узнать произвела ли она впечатлѣніе, нежели желанія произвести его. Не то чтобы она насъ обоихъ обманывала, но вся ея атмосфера была обманъ, обольщеніе. Туманъ бываетъ до солнечнаго восхода. Какъ бы то ни было, мы съ Роландомъ скоро поняли другъ друга. Отсюда произошла сначала холодность, потомъ ревность, наконецъ ссора.
-- Батюшка, видно, въ самомъ дѣлѣ, любовь ваша была сильна, что разрознила она сердца двухъ такихъ братьевъ?