Незнакомецъ кладетъ кошелекъ въ карманъ, съ миной человѣка, дѣлающаго одолженіе; столько поразительнаго въ этомъ отсутствіи малѣйшаго волненія вслѣдствіе неожиданнаго спасенія отъ голодной смерти, что Пизистратъ восклицаетъ:
-- Не знаю, право, почему я принимаю такое участіе въ васъ. Дерево, изъ котораго вы сдѣланы, жестко и суковато; а все таки, въ рукахъ искуснаго рѣщика, оно стоило бы дорого.
Незнакомецъ (испугавшись). Будто бы? Никакому до сихъ поръ это въ голову не приходило. А я, пожалуй, скажу вамъ, почему вы принимаете участіе во мнѣ: сильное сочувствуетъ сильному. Вы то же могли бы побѣдить судьбу!
Пизистратъ. Постойте; если такъ, если есть сходство между нами, пусть привязанность будетъ взаимна. Обѣщайте-же мнѣ это. Половина моей надежды помочь вамъ въ возможности тронуть ваше сердце.
Незнакомецъ (видимо смягченный). Если бъ я былъ такой негодяй, какимъ бы долженъ быть, мнѣ было бы легко отвѣчать. Но, теперь, я отложу отвѣтъ. Прощайте, до четверга (исчезаетъ въ лабиринтѣ аллей, окружающихъ Листеръ-Сквэръ).
ГЛАВА III.
Возвратившись въ гостинницу, я засталъ дядю тихо и спокойно спящимъ; послѣ утренняго посѣщенія хирурга и его увѣреній, что лихорадка скоро пройдетъ и миновали причины безпокойства, я нашелъ нужнымъ отправиться домой, т. е. къ Тривеніону, дабы объяснить, почему не ночевалъ дома. Но семейство еще не вернулось изъ деревни. Самъ Тривеніонъ пріѣхалъ послѣ обѣда и казался очень пораженъ болѣзнію дяди. Хотя очень занятой, какъ всегда, онъ вмѣстѣ со мной отправился въ гостинницу, повидать отца и развлечь его. Роландъ продолжалъ поправляться, по предсказанію хирурга, и когда мы воротились въ Сентъ-Джемсъ-Сквэръ, Тривеніонъ былъ на столько внимателенъ, что освободилъ меня на нѣсколько дней отъ занятій для него. Освободившись отъ безпокойства за Роланда, я всею мыслью отдался моему новому пріятелю. Не безъ основанія допрашивалъ я его о Французскомъ языкѣ. Тривеніонъ велъ большую заграничную переписку на Французскомъ языкѣ. Въ этомъ дѣлѣ я мало могъ быть ему полезенъ. Самъ онъ хотя говорилъ и писалъ по Французски бѣгло и грамматически-правильно, но не обладалъ знаніемъ этого нѣжнаго и дипломатическаго нарѣчія въ той степени, которая бы удовлетворила его классическій пуризмъ. Тривеніонъ до мелочности любилъ выбирать слова: его взыскательный вкусъ былъ мучителемъ жизни, и его и моей. Его приготовленныя рѣчи были самыми оконченными образцами того холоднаго краснорѣчія, какое когда либо могло родиться подъ мраморнымъ портикомъ Стоиковъ. Онѣ были до того выглажены и вычищены, обработаны и округлены, что столь же мало допускали мысль, которая могла бы согрѣть сердце, сколько фразу, которая оскорбила бы ухо. Онъ питалъ такое отвращеніе къ вулгарности, что, подобно Кеннингу, охотно бы сказалъ двѣ строки лишнихъ для того, чтобы избѣжать слова: "кошка." Только въ простомъ разговорѣ могъ иногда нескромно блеснуть лучъ его природнаго дарованія, Не трудно понять, къ какому неимовѣрному труду эта изъисканность вкуса обязывала человѣка, переписывавшагося на иностранномъ языкѣ съ значительными государственными людьми и учеными обществами, и знавшаго этотъ языкъ ровно на столько, чтобы умѣть цѣнить всѣ достоинства его, которыхъ онъ не могъ достигнуть. Въ эту эпоху моего разсказа Тривеніонъ занимался статистическимъ трудомъ, назначеннымъ для Копенгагенскаго общества, котораго онъ былъ почетнымъ членомъ. Слишкомъ три недѣли это занятіе было мученіемъ всего дома, особенно Фанни, лучше всѣхъ насъ вмѣстѣ знавшей Французскій языкъ. Но Тривеніонъ нашелъ ея фразеологію слишкомъ жидкою, слишкомъ женственною, называя ея языкъ языкомъ будуаровъ. Здѣсь стало быть представлялся прекрасный случай ввести моего новаго пріятеля и испытать способности, которыя я чаялъ найти въ немъ. Съ этою цѣлію я осторожно навелъ рѣчь на "Замѣтки объ ископаемыхъ сокровищахъ Великобританіи и Ирландіи" (заглавіе сочиненія, назначеннаго для просвѣщенія Датскихъ ученыхъ), и, съ помощью извѣстныхъ оговорокъ, объявилъ о моемъ знакомствѣ съ однимъ молодымъ джентельменомъ, до тонкости знающимъ языкъ и могущимъ быть полезнымъ для просмотра рукописи. Я на столько зналъ Тривеніона, что ни коимъ образомъ не могъ позволить себѣ раскрыть обстоятельства, сопровождавшія это знакомство: онъ былъ человѣкъ слишкомъ практическій и растерялся бы совершенно при мысли довѣрить такого рода занятіе человѣку, подобному моему новому знакомому, если бы зналъ его исторію. Но, занятый до чрезвычайности и разнымъ, Тривеніонъ ухватился за мое предложеніе, принялъ его и, передъ отъѣздомъ своимъ изъ Лондона, повѣрилъ мнѣ свою рукопись.
-- Мой пріятель бѣденъ,-- сказалъ я робко.
-- О, если такъ,-- рѣзко возразилъ Тривеніонъ,-- если рѣчь идетъ о подаяніи, располагайте моимъ кошель, комъ, но пожалѣйте моей рукописи! Если же говорить о трудѣ, о работѣ,-- надо мнѣ сначала обсудить ее, а потомъ сказать, чего она стоитъ: можетъ быть и ничего!
Вотъ до чего страненъ былъ этотъ достойный человѣкъ даже въ своихъ лучшихъ качествахъ!