ГЛАВА IV.
Мнѣ памятно одно утро, когда еще ребенкомъ, шатаясь возлѣ старой стѣны, я занялся наблюденіемъ операцій садоваго паука, котораго ткань, повидимому, была въ большомъ ходу. Сначала, когда я подошелъ, паукъ былъ очень спокойно занятъ мухой изъ рода домашнихъ, съ которою онъ управлялся свободно и съ достоинствомъ. Какъ разъ въ то время, какъ онъ наиболѣе былъ погруженъ въ это увлекательное занятіе, явилась чета жуковъ, потомъ комаръ и, наконецъ, большая зеленая муха,-- всѣ въ разныхъ углахъ паутины. Никогда бѣдный паукъ не былъ развлеченъ такимъ неожиданнымъ благополучіемъ! Онъ явно не зналъ, за кого хватиться сперва. Бросивъ первую жертву, онъ до полдороги скользнулъ къ жукамъ; тогда одинъ изъ его осьми глазъ увидѣлъ зеленую муху, и онъ понесся по направленію къ ней: вдругъ услышалъ онъ жужжаніе комара и, посреди всего этого, слетѣлъ на паутину съ особенной яростью юный шмель! Тогда паукъ лишился присутствія духа и совершенно растерялся; постоявъ недвижно и въ недоумѣніи въ центрѣ своихъ сѣтей, минуты съ двѣ, онъ пустился изо всѣхъ силъ бѣжать къ своей норѣ, предоставивъ гостямъ своимъ распорядиться какъ имѣ угодно.
Признаюсь, я находился въ дилеммѣ привлекательнаго и любезнаго насѣкомаго, которое я только что описалъ. Все еще шло кое-какъ, покуда надо было смотрѣть за одною домашнею мухой. Но теперь, когда въ каждомъ концѣ моей сѣти непремѣнно бьется хоть что-нибудь (а въ особенности со времени прибытія молодаго шмеля, который жужжитъ въ ближайшемъ углу), я рѣшительно не знаю, за что мнѣ взяться сперва; и увы! нѣтъ у меня, какъ у паука; норки, куда бы скрыться мнѣ, и ткача, которому могъ бы довѣрить я работу; но постараюсь подражать пауку по мѣрѣ возможности; и, покуда все вокругъ меня жужжитъ и бьется; не зная ни часа ни времени, я намѣренъ уединиться въ тайникъ моей собственной жизни.
Болѣзнь дяди и возобновленное знакомство съ Вивіеномъ естественно отвлекли мои мысли отъ дерзкой и неблагопріятной любви къ Фанни Тривеніонъ. За время отсутствія всего семейства изъ Лондона (они пробыли въ деревнѣ болѣе нежели предполагали), я умѣлъ припомнить трогательную исторію отца и ея ясную мораль для меня; я составилъ себѣ столько прекрасныхъ предположеній, что при возвращеніи въ Лондонъ привѣтствовалъ Фанни рукою ни мало недрожавшею и твердо, по возможности, бѣжалъ чаръ ея сообщества. Медленное выздоровленіе дяди представляло основательный предлогъ къ прекращенію вашихъ прогулокъ верхомъ. Время, не нужное для Тривеніона, я естественно проводилъ съ моимъ семействомъ: я не ѣздилъ ни на балъ, ни на вечера. Я отлучался отъ обѣдовъ Тривеніона. Миссъ Тривеніонъ сначала смѣялась надъ моимъ отшельничествомъ съ свойственной ей живостью. Но я продолжалъ достойно довершать мое мученье и всячески старался, чтобъ ни одинъ недовольный взглядъ на беззаботность и веселье, которыя меня томили, не обличилъ моей тайны. Тогда Фанни казалась то обиженной, то равнодушной, и съ своей стороны взбѣгала входить въ кабинетъ отца; вдругъ она перемѣняла свою тактику и впадала въ странную жажду познанія, которая приводила ее въ кабинетъ десять разъ въ день, то за книгой, то съ какимъ-нибудь вопросомъ. Я оставался твердъ противъ всѣхъ искушеній, но, сказать правду, былъ глубоко несчастливъ. Когда, теперь, оглядываюсь назадъ, меня пугаетъ одно воспоминаніе моихъ страданій! здоровье мое не на шутку портилось; я одинаково боялся и искушеній дня, и безпокойства ночи. Единственнымъ развлеченіемъ моимъ были посѣщенія мои Вивіену, единственное убѣжище -- домашній кругъ. Этотъ кругъ былъ моей защитой и спасеніемъ въ настоящемъ переломѣ жизни. Его атмосфера скромной честности и спокойной добродѣтели укрѣпляла меня въ моихъ намѣреніяхъ; она давала мнѣ новыя силы для борьбы съ самой могучей изъ страстей, допускаемыхъ молодостью, и противодѣйствовала вреднымъ испареніямъ воздуха, которымъ дышалъ и въ которомъ двигался ядовитый умъ Вивіена. Безъ вліянія такого круга, я, можетъ быть, и не отступилъ бы отъ законовъ чести въ отношеніи къ тѣмъ, въ чьемъ домѣ былъ пользующимся довѣріемъ гостемъ, но врядъ ли бы умѣлъ устоятъ противъ заразъ того горькаго и болѣзненнаго озлобленія на судьбу и свѣтѣ, къ которому такъ легко, приводитъ страсть, безуспѣшная изъ-за матеріальныхъ разсчетовъ, и для выраженія котораго Вивіенъ обладалъ всѣмъ краснорѣчіемъ, свойственнымъ всякому убѣжденію, въ истинѣ ли или въ заблужденіи. Какъ бы то ни было, я никогда не оставлялъ спокойной комнаты, скрывавшей ужасное страданіе, воплощенное въ лицѣ стараго солдата, котораго губа часто дрожавшая отъ внутренней муки, никогда не пропускала ропота; -- спокойной мудрости, послѣдовавшей за ранними испытаніями отца (похожими на мои испытанія);-- исполненной любви улыбки нѣжнаго лица моей матери; невинной прелести Бланшь (такъ называли нашу эльфу), которую я уже любилъ, какъ сестру: -- никогда не покидалъ я всего этого, не почувствовавъ, что эти четыре стѣны были сильны усладить жизнь, будь она по край полна желчи и ѵссопа.
Тривеніонъ былъ болѣе нежели доволенъ трудомъ Вивіена: онъ былъ пораженъ имъ. Хотя поправки въ фразеологіи были весьма ограничены числомъ, но вели дальше измѣненія въ словахъ, потому что предлагали такія слова, которыя улучшали мысли; кромѣ же значительной поправки ариѳметической ошибки, которой не могъ не оцѣнить умъ Тривеніона, одна или двѣ замѣтки на поляхъ были чрезвычайно смѣлы, какъ намекавшія на большую связь въ цѣпи разсужденій или указывавшія на необходимость большей ясности въ положительномъ вопросѣ. И все это былъ плодъ природной и чистой логики остраго ума, безъ помощи малѣйшаго знанія въ дѣлѣ даннаго предмета. Тривеніонъ сталъ давать Вивіену и довольно работы, и достаточное вознагражденіе, такъ что обѣщанія мои о независимости начинались сбываться. И не разъ онъ говорилъ мнѣ, чтобъ я ему представилъ моего знакомаго. Этого, однако же, я по прежнему избѣгалъ, и право не изъ ревности, но единственно, изъ опасенія, чтобы пріемы Вивіеня и его рѣчи не поразили непріятно человѣка, ненавидѣвшаго всякую самоувѣренность и недопускавшаго эксцентричностей ни въ комъ, кромѣ себя.
Занятія Вивіена были, конечно, серьезны, но не многочисленны, и ему приходилось употреблять на нихъ лишь нѣсколько часовъ въ день: поэтому я боялся, чтобъ онъ отъ одной праздности не. впалъ въ прежнія привычки, не обратился къ старымъ знакомствамъ. Съ циническимъ простодушіемъ допускалъ самъ онъ ихъ пагубное вліяніе, что еще болѣе оправдывало опасность предполагаемыхъ послѣдствій: на этомъ основаніи я старался удосуживаться и, по вечерамъ, приходилъ раздѣлять его скуку, сопровождалъ его въ прогулкахъ по освѣщеннымъ гасомъ улицамъ, а иногда и въ театръ.
Первая забота Вивіена, по пріобрѣтеніи денежныхъ средствъ, была о собственной персонѣ; эти двѣ способности наблюденія и подражанія, которыми всегда такъ отмѣнно владѣютъ быстрые умы, дали ему возможность достигнуть граціозной оконченности въ нарядѣ, свойственной предпочтительно Англійскому джентельмену. Въ первые дни его превращенія были еще замѣтны слѣды его прирожденной любви къ выставкѣ на показъ, къ площадному сообществу, но по немногу они изчезали. Сначала явился великолѣпный галстукъ съ отвороченными воротничками; потомъ пропала пара шпоръ; наконецъ исчезло и дьявольское орудіе, которое онъ называлъ тростью, и которое при помощи подвижной пули могло служить кистенемъ съ одного конца, между тѣмъ какъ въ другомъ скрывало кинжалъ,-- орудіе, замѣнявшее обыкновенную трость, усвоенную для прогулокъ по нашей мирной метрополіи. Одинаковая перемѣна, хотя въ меньшей степени, происходила въ его пріемахъ и разговорѣ. Онъ дѣлался менѣе рѣзокъ въ однихъ, болѣе спокоенъ, можетъ быть болѣе веселъ, въ другомъ. Явно было, что онъ постигалъ высокое удовольствіе обезпечивать себя занятіями, имѣвшими цѣну, или чувствовать въ первый разъ, что его способности приносили ему осязаемую пользу. Какъ заря занимался надъ нимъ новый міръ, хотя еще и темный, хотя и видный сквозь туманъ.
Таково тщеславіе всѣхъ бѣдныхъ смертныхъ, что, вѣроятно, участіе мое къ Вивіену выросло, а отвращеніе ко многому въ немъ смягчилось потому, что я замѣтилъ, что имѣю какое-то вліяніе на его дикую натуру. Когда мы въ первый разъ встрѣтились дорогой, потомъ разговорились на погостѣ, вліяніе, конечно, было не на моей сторонѣ. Но теперь я являлся передъ нимъ изъ такой сферы общества, въ какой доселѣ не вращался онъ. Я насмотрѣлся и наслушался замѣчательнѣйшихъ людей цѣлой Англіи. Что въ то время меня ослѣпляло, теперь только возбуждало сожалѣніе. Съ другой стороны его дѣятельный умъ не могъ не замѣтить перемѣны во мнѣ; и изъ зависти ли, или по чувству болѣе возвышенному, онъ у меня же хотѣлъ выучиться затмить меня и по прежнему взять верхъ надо мной: не быть выше меня -- бѣсило его. По этому онъ съ вниманіемъ слушалъ меня, когда я показывалъ ему книги, находившіяся въ соотношеніи къ разнымъ предметамъ, которыми занималъ его Тривеніонъ. Но хоть онъ вообще былъ менѣе способенъ къ наукамъ, нежели всѣ другіе, встрѣчавшіеся мнѣ люди, равные ему по уму, и прочиталъ мало въ сравненіи съ количествомъ пріобрѣтенныхъ имъ понятій и съ похвальбой немногими сочиненіями, съ которыми добровольно ознакомился -- онъ, однако, рѣшительно сталъ заниматься, не смотря на то, что ученыя занятія были ему положительно противны; тѣмъ выгоднѣе заключилъ я по этимъ даннымъ о его рѣшимости заняться тѣмъ, что въ настоящее время было для него тягостно, изъ того только, чтобы привести въ исполненіе намѣренія свои въ будущемъ. Но похвалилъ ли бы я это намѣреніе, если бы я его понялъ -- это другой вопросъ! Въ его прошедшей жизни и въ его характерѣ были бездны, въ которыя я не могъ проникнуть. Въ немъ были въ одно время и беззаботная откровенность и бдительная скрытность: откровенность его проявлялась въ разговорѣ о всѣхъ непосредственно-предстоявшихъ предметахъ, въ совершенномъ отсутствіи всякаго усилія казаться лучшимъ, нежели былъ онъ на самомъ дѣлѣ. Скрытность его выказывалась въ ловкомъ уклоненіи отъ всякаго рода признаній, которыя бы могли навести меня на извѣстныя тайны его жизни: на то, гдѣ родился онъ, выросъ, воспитывался; по какимъ причинамъ былъ предоставленъ собственнымъ средствамъ, чѣмъ онъ прежде жилъ, чѣмъ содержалъ себя; все это были предметы, о которыхъ не говорилъ онъ, словно, поклялся Гарпократу, богу молчанія. Въ то же время онъ разсказывалъ множество анекдотовъ о томъ, что видѣлъ, о странныхъ товарищахъ, которыхъ никогда не называлъ, и съ которыми ему когда-то приходилось знаться. Чтобъ отдать ему справедливость, я долженъ замѣтить, что, не взирая на то, что ранняя его опытность была собрана изъ трущобъ и закоулковъ, почерпнута изъ грязныхъ стоковъ жизни, что не былъ, онъ, по видимому, въ разладѣ съ зломъ, и что смотрѣлъ на добродѣтель и порокъ съ равнодушіемъ, подобно поэту, который видитъ въ нихъ болѣе всего содержаніе для искусства,-- онъ однакоже въ самомъ себѣ не обнаруживалъ ни одного нарушенія честности. Онъ смѣялся надъ разсказомъ о какомъ-нибудь затѣйливомъ обманѣ, которому присутствовалъ, и казался равнодушенъ къ его безнравственности, но говорилъ о немъ въ тонѣ безпристрастнаго свидѣтеля, а не дѣятельнаго участника. Когда мы стали болѣе коротки, онъ постепенно понялъ тотъ невольный стыдъ, который должно производить сношеніе съ людьми, привыкшими отличать правое отъ неправаго, и прежніе разсказы прекратились. Никогда не упоминалъ онъ о своемъ семействѣ; разъ только проговорился, и то странно и отрывисто.
-- Ахъ!-- воскликнулъ онъ, однажды, неожиданно остановившись передъ магазиномъ эстамповъ,-- какъ это напоминаетъ мнѣ мою добрую, добрую мать.
-- Которая?-- спросилъ я, недоумѣвая между гравюрами: "Рафаэлевой Мадонны" и "Жены разбойника."