-- Оттого что моя мать была не то, что люди называютъ хорошей женщиной. Я ее любилъ отъ этого не менѣе. Но перемѣнимте предметъ разговора.
-- Нѣтъ, ужь если вы столько сказали, Вивіенъ, мнѣ бы хотѣлось заставить васъ говорить дальше. Отецъ вашъ живъ?
-- Скажите пожалуйста, монументъ стоитъ?
-- Я думаю, да что жъ изъ этого?
-- Ну то-то, ни которому изъ насъ до этого нѣтъ дѣла; мой вопросъ отвѣтъ на вашъ!
Продолжать разспросы послѣ этого я не могъ, и никогда не сдѣлалъ я впередъ ни шагу. Должно признаться, что если Вивіенъ съ своей стороны былъ не щедръ на признанія, то и отъ меня не требовалъ откровенности. Съ вниманіемъ слушалъ онъ, когда я разсказывалъ о Тривеніонѣ (я сказалъ ему о моихъ отношеніяхъ къ нему, хотя, вы можете быть увѣрены, не промолвился словечкомъ о Фанни) и о блестящемъ обществѣ, которое было доступно мнѣ, потому именно, что я жилъ у такого лица. Но лишь только, отъ переполненнаго сердца, я заводилъ рѣчь о моихъ родителяхъ, о домѣ, онъ или изъявлялъ такую нахальную скуку или такъ зло и гадко улыбался, что я убѣгалъ отъ него и отъ разговора съ негодованіемъ и отвращеніемъ. Разъ особенно, когда я предложилъ ему ввести его въ домъ къ моему отцу, чего мнѣ дѣйствительно хотѣлось, ибо я считалъ невозможнымъ, чтобы самъ чортъ не смягчился отъ этого прикосновенія,-- онъ отвѣчалъ мнѣ съ своимъ презрительнымъ смѣхомъ:
-- Любезный Какстонъ, когда я былъ ребенкомъ, мнѣ до того надоѣлъ Телемакъ, что для того, чтобъ сдѣлать его сноснымъ, я сдѣлалъ на него пародію.
-- Такъ что же?
-- Вы не боитесь, чтобъ подобное злое расположеніе духа не сдѣлало каррикатуры вашего Улисса?
Три дня не видалъ я Вивіена послѣ этой бесѣды, и врядъ ли бы увидѣлся я съ нимъ и по истеченіи этого срока, если бъ мы, случайно, не встрѣтились подъ колоннадой опернаго театра. Вивіенъ, прислонившись къ колоннѣ, наблюдалъ за толпой, стремившейся къ единственному модному храму, который удержало за собой искусство въ Англійскомъ Вавилонѣ. Кареты и коляски, украшенныя гербами и коронами, кабріолеты скромнаго цвѣта, но удивительныхъ фасоновъ, съ гигантами-лошадьми и пигмеями-грумами, съ шумомъ катились мимо него. Красивыя женщины, блестящіе наряды, звѣзды и ленты, честь и красота аристократическаго свѣта, проносились передъ нимъ. И я не могъ устоять противъ состраданія, которое внушала одинокая, бездомная, озлобленная, недовольная натура, смотрѣвшая на эту роскошь, на это обиліе, для которыхъ считала себя рожденною, со всею силою желанія, со всѣмъ отчаяніемъ исключенія. По одному проблеску загадочной позы, я прочелъ все, что происходило въ его сердцѣ. Впечатлѣніе врядъ ли было пріятно, мысли -- врядъ ли благоразумны, но были ли и то и другія неестественны? Я испыталъ кое-что подобное не въ отношеніи къ людямъ хорошо одѣтымъ, не въ отношеніи достатка и праздной лѣни, удовольствія и fashion'и; но стоя у дверей парламента, когда, не замѣчая меня, проходили къ своей великой аренѣ люди, снискавшіе себѣ славное имя, люди, чье слово имѣло вліяніе на судьбы Англіи; или, когда среди праздничной толпы и безсмысленной торжественности, я слышалъ шопотъ славы вкругъ благороднаго труженика искусства или науки. Кто не чувствовалъ когда нибудь этой противоположности между славой, въ одно и то же время и близкой и далекой, и своей личной неизвѣстностью, какъ сознавалъ я ее не разъ! Увы, не одинъ юноша, которому не суждено быть Ѳемистокломъ, сознается однакоже, что трофеи Мильтіада не давали ему спать. И такъ, я подошелъ къ Вивіену и положилъ руку на его плечо.