-- Такъ вы говорите, что онъ собирается вернуться къ своему семейству: сердечно радуюсь этому!-- сказалъ любезный, старый солдатъ.
Подали свѣчи, и, двѣ минуты спустя, мы сидѣли съ дядей другъ подлѣ друга; я читалъ надъ его плечомъ, а палецъ его безмолвно указывалъ на мѣсто, которое такъ поразило его: "Я не жаловался; развѣ я жаловался? и я не буду жаловаться".
ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ.
ГЛАВА I.
Предположеніе дядя о родствѣ Франсиса Вивіена казалось мнѣ положительнымъ открытіемъ. Весьма было естественно, что своевольный мальчикъ свелъ какія-нибудь непристойныя знакомства, которыхъ не могъ допустить ни одинъ отецъ, и, такимъ образомъ, разсерженный и озлобленный, оторвался отъ отца и бросился въ жизнь. Это объясненіе было мнѣ пріятнѣе всякаго другаго, ибо оправдывало все, что казалось мнѣ подозрительнымъ въ таинственности, окружавшей Вивіена. Я не выносилъ мысли, что онъ когда-либо сдѣлалъ что-нибудь низкое и преступное, хотя и вѣрилъ, что онъ былъ и необузданъ и виноватъ во многомъ. Естественно, что одинокій путникъ былъ брошенъ въ общество, котораго двусмысленный характеръ едва не возстановилъ противъ всего пытливый умъ и горячій темпераментъ; но естественно не менѣе, что привычки хорошаго рода и воспитанія, которое вообще Англійскіе джентельмены получаютъ отъ колыбели, могли оберечь его честь, неприкосновенную, не взирая на все. Конечно, самолюбіе, понятія, даже ошибки и проступки человѣка хорошаго происхожденія, остались въ немъ въ полной силѣ; -- отчего-же не остаться и лучшимъ качествамъ, если и задушеннымъ отъ времени? Я чувствовалъ себя признательнымъ къ мысли, что Вивіенъ возвращался къ началу, въ которомъ могъ возобновить духъ свой, приспособливался къ сферѣ, куда принадлежалъ,-- признательнымъ за то, что мы могли опять встрѣтиться и настоящая наша полу-короткость обратиться въ прочную дружбу.
Въ этихъ мысляхъ, на слѣдующее утро взялъ я шляпу и отправился къ Вивіену для того, чтобы убѣдиться, нашли ли мы настоящій ключъ, какъ вдругъ мы были поражены звукомъ, для всѣхъ насъ весьма непривычнымъ, стукомъ въ дверь почтальона. Отецъ мой былъ въ музеѣ; матушка -- въ глубокомъ разсужденіи и приготовленіяхъ къ близкому уже отъѣзду нашему съ миссиссъ Примминсъ; въ комнатѣ были только Роландъ, я и Бланшь.
-- Письмо не ко мнѣ,-- сказалъ Пизистратъ.
-- Вѣрно и не ко мнѣ!-- сказалъ капитанъ.
Вошла служанка и опровергла его слова; письмо было къ нему. Онъ поднялъ его съ удивленіемъ и недоумѣніемъ, какъ Глумдалклитчь Гулливера или какъ натуралистъ поднимаетъ невѣдомое насѣкомое, которое, не знаетъ онъ, не укуситъ ли его или не уколетъ-ли. А! Такъ оно васъ укололо или укусило, капитанъ Роландъ! Вы измѣняетесь въ лицѣ, вы удерживаетесь отъ восклицанія, ломая печать, вы безпокойно дышете, читая, и письмо, хоть, кажется, и коротко, отнимаетъ у васъ много времени, потому что вы перечитываете его нѣсколько разъ. Потомъ вы складываете его, мнете, и, запихнувъ въ боковой карманъ, смотрите кругомъ, какъ бы человѣкъ, проснувшійся отъ сна. Какой-же это сонъ,-- грустный или веселый? Право, не могу отгадать, ибо нѣтъ на орлиномъ лицѣ ни горя, ни радости; а скорѣе страхъ, волненіе, смущеніе. Но глаза свѣтлы, а на желѣзной губѣ -- улыбка.
Дядя посмотрѣлъ вокругъ себя, говорю, и, спросивъ "поскорѣе" шляпу и палку, принялся застегиваться до верху, хотя день былъ на столько жаркій, что, какъ подъ тропиками, можно было идти даже съ вовсе непокрытой грудью.