О! съ какимъ счастіемъ, съ какой гордостью уцѣпился я за платье матушки и потащилъ ее въ комнату, когда поставили туда на окно прекрасную вазу съ гераніумомъ.
-- Это купилъ онъ самъ! на собственныя деньги, сказалъ отецъ. Добрымъ поступкомъ исправленъ прежній дурной.
-- Возможно ли! вскричала матушка, когда ей все разсказали. Прекрасное твое домино, которымъ ты такъ радовался! Завтра же пойдемъ въ городъ и выкупимъ его, хоть за двойную цѣну!
-- Идти ли намъ выкупать домино, Пизистрать? спросилъ отецъ.
-- О, нѣтъ! нѣтъ! нѣтъ! этимъ все испортится! сказалъ я, скрывая голову на груди отца.
-- Китти! сказалъ торжественнымъ голосомъ отецъ: вотъ мой первый урокъ сыну; я хотѣлъ, чтобы онъ испыталъ святое счастіе пожертвованія собою.... пусть помнитъ онъ его во всю жизнь.
Тѣмъ кончилась исторія гераніума и разбитой вазы.
ГЛАВА V.
Между седьмымъ и осьмымъ годомъ, со мной сдѣлалась перемѣна, которая не удивитъ родителей, наслаждающихся тревожнымъ счастіемъ воспитывать единственнаго сына. Живость и веселость, свойственныя дѣтямъ, исчезла, я сдѣлался тихъ и задумчивъ. Отсутствіе дѣтей одного со мной возраста, общество людей зрѣлыхъ, смѣняясь съ совершеннымъ уединеніемъ, преждевременно образовала во мнѣ воображеніе и разумъ. Странныя сказки, разсказанныя мнѣ нянюшкой во время прогулокъ нашихъ лѣтомъ, у камина зимою; усилія юнаго моего разума, чтобы понять глубокую мудрость косвенныхъ уроковъ отца: все вмѣстѣ питало во мнѣ склонность къ мечтательности, и плѣняло, какъ утренняя борьба между сномъ и бдѣніемъ. Я любилъ читать и писалъ скоро и охотно; начиналъ уже покрывать различными опытами сказокъ бѣлыя страницы тетрадей, данныхъ мнѣ для грамматики или ариѳметики. Больше всего смущалась душа моя чрезмѣрностью семейной нашей любви: было что-то болѣзненное въ моей привязанности къ отцу и къ матери. Я плакалъ иногда при мысли, что ничѣмъ не могу вознаградить ихъ за любовь, придумывалъ различныя опасности, которымъ подвергался бы для ихъ спасенія. Всѣ такія ощущенія разстроивали мои нервы. Явленія природы сильно на меня дѣйствовали, и я съ безпокойнымъ любопытствомъ отъискивалъ тайну радостей моихъ и слезъ. Съ этой сентиментальной метафизикой соединялось еще честолюбіе науки: мнѣ хотѣлось, чтобы отецъ толковалъ мнѣ химію и астрономію; чтобы Г. Скиль, страстный ботаникъ, открылъ мнѣ тайны жизни цвѣтовъ. Музыка особенно сдѣлалась любимѣйшей моей страстью. Матушка родилась артисткой; она аккомпанировала себѣ съ геніальнымъ вкусомъ; невозможно было было слушать равнодушно ея пѣнія. Будучи дочерью ученаго, женою ученаго, она совершенно бросила книги и всѣ прочія пріятныя искусства, чтобы предаться музыкальному своему влеченію. Съ восторженной меланхоліей проводилъ я цѣлые часы, принимая въ душу ея нѣніе. Легко представить себѣ, какое превращеніе такой образъ жизни произвелъ въ моемъ дѣтскомъ нравѣ, и какъ мало по малу вредило оно моему здоровью: я худѣлъ, сдѣлался вялъ, унылъ, жаловался на головную боль, на боль желудка. Призвали Г. Скиля.
-- Крѣпительныхъ, крѣпительныхъ! сказалъ Г. Скиль. Не давайте ему углубляться въ книги, пусть играетъ больше на воздухѣ. Поди сюда, другъ мой; вотъ этотъ органъ слишкомъ много развитъ! (Г. Скиль былъ френологъ и показалъ пальцемъ на лобъ мой.) О! о! вотъ шишка идеализма.