Короче, ученость была для него тоже, что поэзія: онъ также не могъ учить васъ ничему, какъ Пиндаръ не показалъ бы вамъ, какъ написать оду. Вы обоняли ароматъ, но схватить и разобрать его, вы не могли также, какъ нельзя ладонью вытянуть запахъ изъ розы. Я скоро оставилъ моего отца съ Карданомъ и большою книгой, которая, сказать мимоходомъ, подвигалась плохо. Дядя Джакъ настоялъ чтобъ она была издана in quarto и съ пояснительными рисунками. Эти рисунки отнимали бездну времени и должны были стоить пропасти денегъ, но издержки были дѣло Антииздательскаго Общества. А самому мнѣ какъ было заняться? Только что уходилъ я въ свою комнату, pemius orbe divisas, убѣжденный, что отдѣлился отъ свѣта, слышался стукъ въ дверь. То матушка, добровольно взявшаяся устроить занавѣски у всѣхъ оконъ (пустое излишество, которое забылъ или пренебрегъ Болтъ) является спросить, какъ устроены дрепри у миссиссъ Тривеніонъ -- предлогъ, чтобъ видѣть собственными глазами, не грустенъ-ли я, ибо съ той минуты, какъ она услышитъ, что я заперся у себя въ комнатѣ, она увѣрена, что это съ горя. То Болтъ, дѣлающій полки для моего отца, хочетъ посовѣтоваться со мной на всякомъ шагу, особенно съ тѣхъ поръ, какъ я далъ ему готическій рисунокъ, который неимовѣрно ему нравится. То Бланшь, которую въ какую-то несчастную минуту, я обѣщался учить рисовать, крадется на цыпочкахъ, увѣряя, что не будетъ мѣшать мнѣ, и сидитъ такъ спокойно, что выводитъ меня изъ терпѣнья. То наконецъ, и это всего чаще, капитанъ зоветъ меня гулять, ѣздить верхомъ, ловить рыбу. И вотъ, о Св. Губертъ, покровитель охоты! приходитъ блестящій Августъ: въ пустыхъ поляхъ явилась дичь, дядя далъ мнѣ ружье, изъ котораго онъ стрѣлялъ въ мои лѣта, одноствольное съ кремнемъ; вы, конечно, не смѣялись бы надъ нимъ, если бъ видѣли его доблестныя дѣла въ рукахъ Роланда, за-то въ моихъ.... Я всегда могъ свалить срамъ на кремень! Время, такимъ образомъ, шло скоро, и если у Роланда и у меня были часы грусти, мы поднимали ихъ прежде, нежели садились они, и подстрѣливали ихъ въ крыло, лишь, только взлетали они.
Кромѣ того, хотя ближайшія окрестности были безплодны и пусты, мѣстность, на нѣсколько миль, была такъ полна занимательныхъ предметовъ, видовъ столь поэтически-величественныхъ или милыхъ сердцу; и, по временамъ, мы отрывали отца отъ Кардановъ и проводили цѣлые дни на прибрежьи какого-нибудь славнаго озера.
Въ числѣ этихъ прогулокъ, я предпринялъ одну къ тому дому, гдѣ мой отецъ узналъ радость и муки той печальной первой любви, которая все еще оставляла слѣды въ моей собственной памяти. Домъ, большой и величественный, стоялъ запертъ: Тривеніоны не были здѣсь много лѣтъ; паркъ былъ весьма сокращенъ. Не было положительнаго разрушенія, развалинъ: этого никогда бы не потерпѣлъ Тривеніонъ, но вездѣ былъ грустный видъ отсутствія и пустоты, Я вошелъ въ домъ съ помощью моей визитной карты и полу-кроны. Я увидѣлъ достопамятный будуаръ, я воображалъ себѣ мѣсто, на которомъ отецъ выслушалъ приговоръ, измѣнившій теченіе всей его жизни. И когда я вернулся домой, я съ новой нѣжностію смотрѣлъ на невозмутимое чело моего отца, и снова благословлялъ нѣжную помощницу, терпѣливой своей любовью прогнавшую съ него всякую тѣнь.
Насколько дней послѣ нашего пріѣзда я получилъ письмо отъ Вивіена. Оно было адресовано въ домъ моего отца, коротко, но показалось весело. Онъ говорилъ, что полагаетъ, что попалъ на прямую дорогу, что будетъ держаться ея, что онъ теперь въ лучшемъ отношеніи къ свѣту, нежели прежде. Онъ присоединилъ банковый билетъ, нѣсколько превышавшій его долгъ мнѣ, и просилъ меня возвратить ему этотъ излишекъ, когда онъ потребуетъ его милліонеромъ. Адреса онъ не писалъ, но на конвертѣ было клеймо Годалминга. Я имѣлъ дерзкое любопытство заглянуть въ старое Топографическое описаніе графства Суррей и, въ приложенномъ путеводителѣ, нашелъ слѣдующее "По лѣвую сторону кленоваго лѣса, три мили отъ Годалинига, вамъ представляется прекрасный видъ владѣнія Франсиса Вивіенъ, Эск." Судя по времени сочиненія, этотъ Франсисъ Вивіенъ могъ бытъ дѣдомъ моего пріятеля, и его тезка. Не оставалось сомнѣнія о происхожденіи и родѣ этаго блуднаго сына.
Длинныя вакаціи скоро кончались и всѣ гости капитана должны были оставить его. Въ самомъ дѣлѣ, мы долго пользовались его гостепріимствомъ. Рѣшено было, что я провожу отца и мать къ давно-покинутымъ пенатамъ и потомъ отправилось въ Кембриджъ.
Разлука была печальна, даже миссисъ Примминсъ проливала слезы, пожимая руку Болта. Болтъ, какъ старый солдатъ, былъ крайне любезный кавалеръ. Братья, не только жали руки, но и нѣжно обнялись, какъ рѣдко обнимаются братья въ настоящее время, развѣ на подмосткахъ. А Бланшь, охвативъ одною рукою шею моей матери, другою -- мою, шептала мнѣ въ ухо;-- я хочу быть вашей маленькой женой, хочу! Въ заключеніе, карета еще разъ приняла насъ въ свои объятія, всѣхъ, исключая бѣдной Бланшь: мы смотрѣли кругомъ и не досчитывались ея.
ГЛАВА VI.
Alma mater, alma mater! Нынѣшнее поколѣніе, съ широкими теоріями воспитанія, можетъ находить недостатки въ тебѣ. Но ты все таки настоящая мать, строгая и неумолимая, какъ та древняя матрона, которая принесла первый камень противъ сына своего Павзанія; строгая и неумолимая, говорю, къ недостойному, но полная величественной нѣжности къ достойному.
Для молодаго человѣка, отправляющагося въ Кембриджъ (не говорю объ Оксфордѣ, ничего о немъ не зная) только въ силу рутины, для того, чтобы какъ нибудь проболтаться три года до степени между и οἱ πολλοὶ,-- для такого, сама Оксфордская улица, къ которой такъ немилосердо обращается безсмертный Opium-eater {Сочиненіе главнаго критика, Кенси (M. de Quincy).} -- мать беззаботная и съ каменнымъ сердцемъ. Но тому, кто хочетъ читать, кто хочетъ заниматься, воспользоваться предоставляемыми ему выгодами, разсудительно выбирать друзей, отличать, въ этомъ обширномъ броженіи юной мысли въ ея цвѣтущей силѣ, дурное отъ хорошаго, тому -- полная возможность собрать въ эти три года плоды не преходящіе; и три года будутъ истрачены благородно, хотя бы и нужно было перейти мостъ Ословъ, чтобы попасть въ храмъ Славы.
Важныя перемѣны объявлены недавно въ академической системѣ, и особенныя отличія обѣщаны успѣшнымъ ученикамъ по части наукъ моральныхъ и естественныхъ. Рядомъ съ древнимъ трономъ башни Маѳезисъ, поставлено два весьма полезныхъ Вольтеровскіе кресла. Я не имѣю противъ этого никакого возраженія, но въ трехъ годахъ такой жизни не столько, по моему, важно то, чему выучишься, сколько эта упорная настойчивость выучиться чему-нибудь.