Отецъ улыбнулся и потеръ руки: онъ достигъ своей цѣли, и киприниды изъ рода малакоптеригіевъ съ этого времени сдѣлались такъ же священны въ глазахъ Болта, какъ кошки и ихневмоны въ глазахъ жрецовъ египетскихъ.
Бѣдный батюшка! съ какой искренней и непритворной философіей ты поддѣлывался къ наибольшей перемѣнѣ въ твоей тихой и беззаботной жизни, съ тѣхъ поръ, какъ она вышла изъ короткаго и жгучаго цикла страстей. Потерянъ былъ домъ твой, этотъ домъ, освященный для тебя столькими безвредными побѣдами духа, столькими нѣмыми исторіями сердца, ибо одинъ лишь ученый знаетъ, какая глубокая прелесть въ однообразіи, въ старыхъ привычкахъ, въ старыхъ дорожкахъ, въ правильномъ распредѣленіи мирнаго времени. Конечно, домъ можно замѣнить; сердце вездѣ строитъ домъ свой вокругъ себя, и старая башня вознаградитъ за потерю кирпичнаго дома, а дорожка у садка сдѣлается столько-же милой, сколько была мила тебѣ персиковая аллея. Но что замѣнитъ тебѣ свѣтлый сонъ твоего невиннаго честолюбія, это крыло ангела, которое пронеслось надъ тобою между восходомъ и закатомъ солнца твоихъ дней? Что замѣнитъ тебѣ Magnum Opus, твое большое сочиненіе, красивое и развѣсистое дерево, одинокое въ пустынѣ ландшафта, теперь вырванное съ корнями? Кислородъ отнятъ изъ воздуха твоей жизни. Сострадательные читатели, со смертію анти-издательскаго общества, кровообращеніе Большаго сочиненія остановилось, пульсъ пересталъ биться, полное сердце его замерло. Три тысячи экземпляровъ первыхъ семи листовъ in q°, съ безчисленными рисунками, анатомическими, архитектурными и графическими, изображавшими разные виды человѣческаго черепа, этого храма заблужденія, отъ Готентота до Грека; древніе памятники Циклоповъ и Пелазговъ; пирамиды и слѣды племенъ, чья рука проходила по этимъ стѣнамъ; виды мѣстностей для объясненія вліянія природы на обычаи, вѣрованія и философію людей, какъ напримѣръ, пустыни Халдеи, заставлявшія наблюдать теченіе звѣздъ; изображенія зодіака для объясненія таинствъ поклоненія символамъ; фантастическіе очерки земли непосредственно послѣ потопа, для разъясненія раннихъ суевѣрій первобытными силами природы; виды гористыхъ тѣснинъ Лакедемоніи, Спарта по сосѣдству съ безмолвными Амиктами,-- географическое указаніе на желѣзные обычаи воинственной колоніи (колоніи ультра-торіевъ среди шумныхъ и промышленныхъ демократій Эллады), въ противоположность съ морями, прибрежьемъ и губами Аттики и Іоніи, побуждавшимъ къ торговлѣ, морскимъ путешествіямъ и мѣнѣ. Отецъ мой хотѣлъ, чтобы въ этихъ рисункахъ карандашъ художника столько же освѣтилъ дѣтскій возрастъ земли и ея обитателей, сколько его ученое слово. Рисунки и печатные листы теперь остались въ мирѣ и пыли, сдружившись съ мракомъ и смертію, на могильныхъ полкахъ чердака, куда были препровождены эти лучи, не дошедшіе до своего назначенія, эти недоношенные міры. Прометей былъ связанъ, и огонь, который укралъ онъ съ небесъ, лежалъ безъ искры въ нѣдрахъ его скалъ. Такъ великолѣпна была форма, подъ которою дядя Джакъ и анти-издательское общество хотѣли выпустить эту выставку человѣческаго заблужденія, что каждый книгопродавецъ отворачивался отъ нея, ослѣпленный, какъ филинъ отъ дневнаго свѣта, какъ заблужденіе отъ Истины. Тщетно мы съ Скиллемъ, передъ отъѣздомъ изъ Лондона, приносили программу Большаго сочиненія къ самымъ богатымъ и самымъ смѣлымъ книгопродавцамъ-издателямъ. Издатель за издателемъ приходилъ въ ужасъ, какъ будто бы мы прикладывали имъ къ уху заряженный пистолетъ. Вся улица Paternoster-Row кричала: "Боже оборони!" Человѣческое заблужденіе не нашло ни одной жертвы, которая-бы согласилась на свой собственный счетъ издать два волюма in quarto съ перспективой еще двухъ другихъ; я надѣялся, что отецъ для блага человѣчества рѣшится рискнуть еще часть (и конечно не маловажную) оставшагося капитала, чтобъ окончить изданіе, столь прекрасно начатое. Но онъ былъ непреклоненъ. Никакія слова о человѣчествѣ и пользѣ не рожденныхъ еще поколѣній не могли подвинуть его и на инчь.
-- Вздоръ,-- говорилъ мистеръ Какстонъ рѣшительно; -- первая обязанность къ человѣчеству и потомству начинается съ собственнаго сына; разоривъ половину своего наслѣдства, я никакъ не намѣренъ издерживать другую на удовлетвореніе моего тщеславія: это истина. Человѣкъ долженъ искупить свою глупость. Я погрѣшилъ черезъ книгу; пусть книга и отвѣчаетъ за это. Пусть она лежитъ на полкахъ чердака, и когда-нибудь тотъ, кто пройдетъ мимо этого великолѣпнаго памятника человѣческаго заблужденія, станетъ мудрѣе и смирится.
По истинѣ, я не знаю, какъ отецъ могъ равнодушно смотрѣть на эти свѣжіе обломки отъ самаго себя, эти пласты формаціи Какстоновъ, лежавшіе одинъ на другомъ, какъ будто бы въ ожиданіи пытливаго генія какого-нибудь моральнаго Мурчиссона или Мантёлья. Что до меня, я никогда не могъ пройдти мимо мрачнаго кенотафа, не оказавъ себѣ: мужайся, Пизистратъ! вотъ для чего нужно жить тебѣ; трудись и богатѣй, и Большое сочиненіе узритъ свѣтъ Божій!
Между тѣмъ я бродилъ по окрестностямъ, знакомился съ фермерами и съ управляющимъ Тривеніона, человѣкомъ крайне-способнымъ и отличнымъ агрономомъ, научившимъ меня лучше узнать свойство земли дядиныхъ владѣній. Эти владѣнія занимали огромное пространство, которое теперь ничего не стоило. Но подобная же почва еще недавно была высушена самымъ простымъ способомъ, нынѣ извѣстнымъ въ Кумберландѣ, и, съ капиталомъ, торфяныя болота Роландовы сдѣлались-бы цѣнною собственностію. Но капиталъ, гдѣ его взять? Природа даетъ намъ все, кромѣ средствъ обратить ее въ торговую цѣнность или, какъ замѣчаетъ старикъ Плавтъ: "день, ночь, воду, солнце, и мѣсяцъ -- все это вы имѣете даромъ, а остальное...."
ГЛАВА II.
Не было слышно ничего о дядѣ Джакѣ. Передъ отъѣздомъ нашимъ изъ кирпичнаго дома капитанъ пригласилъ его въ свою башню, болѣе, полагаю, изъ вѣжливости къ моей матери, нежели по непрошенному порыву собственнаго желанія. Но мистеръ Тибетсъ тонко отклонилъ это предложеніе. Въ бытность свою въ кирпичномъ домѣ онъ получилъ и написалъ бездну писемъ; нѣкоторыя изъ полученныхъ оставались въ селеніи на почтѣ подъ загадочными адресами AB или YZ. Никакая неудача не обезсиливала энергіи дяди Джака. На всю зиму несчастія онъ правда, исчезалъ, но въ то же время все-таки прозябалъ. Онъ былъ похожъ на тѣ algae, называемыя protococcus, которыя даютъ розовый цвѣтъ полярнымъ снѣгамъ, ихъ скрывающимъ, и цвѣтутъ незамѣченныя среди общаго разрушенія природы. Дядя Джакъ былъ такъ-же живъ, здоровъ и дѣятеленъ, какъ всегда, хотя и начиналъ уже проявлять неопредѣленныя намѣренія бросить общую пользу себѣ подобныхъ, и съ этого времени заняться своей собственной, чѣмъ отецъ мой, къ немалому оскорбленію моей вѣры въ его филантропію, оказывался чрезвычайно-доволенъ. И я подозрѣваю, что, когда дядя, снова облачившись въ свое пальто изъ саксонскаго сукна, пустился въ обратный путь, онъ взялъ съ собою болѣе, нежели желаніе моего отца, въ помощь его себялюбивой философіи.
-- Этотъ человѣкъ поправится,-- сказалъ отецъ, когда исчезъ у насъ изъ-вида дядя Джакъ, стоявшій на козлахъ дилижанса рядомъ съ почтальономъ, частію для того, чтобъ сдѣлать намъ знакъ рукой (мы стояли у воротъ), частію для того, чтобы спокойнѣе закутаться въ дорожную шинель съ шестью воротниками, которою ссудилъ его кучеръ.
-- Поправится, сэръ?-- сказалъ я сомнительно,-- позвольте спросить, почему?
М. Какстонъ. По своей кошачьей натурѣ: онъ падаетъ неимовѣрно легко. Бросьте его со шпица Святаго-Павла, онъ черезъ минуту полѣзетъ на Монументъ.