-- Нѣтъ.... нѣтъ! это для твоей пользы.... Остинъ говоритъ. Поѣзжай.... это, былъ только первый порывъ.
Тогда я открылъ передъ матушкой всю глубину тайниковъ, скрытыхъ мною отъ ученаго и отъ солдата; я вылилъ передъ нею необузданныя, тревожныя мысли, порожденныя безнадежною любовью, и повѣдалъ ей то, въ чемъ едва-ли прежде сознавался и самому себѣ. И, когда я показалъ ей картину этой темной стороны моей души, я съ болѣе-гордымъ лицомъ и твердымъ голосомъ разсказалъ ей о лучшихъ надеждахъ и высшихъ цѣляхъ, свѣтившихъ мнѣ сквозь развалины и пустыню и указывавшихъ путь мой.
-- Матушка, не говорили-ли вы какъ-то, что вы чувствуете какъ-бы раскаяніе въ томъ, что отецъ мой отжилъ такъ тихо, не обвиняли-ли вы вполовину счастье, дарованное ему вами, въ томъ, что оно убило въ немъ всякое честолюбіе? Не открылось-ли новой цѣли въ моей жизни, когда это честолюбіе было-ожило и вамъ послышались рукоплесканія свѣта вокругъ келіи ученаго? Не раздѣляли ли вы мечты вашего брата и не восклицали-ли вы: "ахъ, еслибъ мой братъ могъ сдѣлаться орудіемъ его возвышенія!" и когда вамъ показалось, что мы нашли дорогу къ славѣ и богатству, не вырвались-ли у васъ изъ глубины души эти слова: "и мой братъ отплатитъ его сыну за все, чѣмъ онъ мнѣ пожертвовалъ."
-- Мочи нѣтъ, Систи!.... перестань, перестань!
-- Нѣтъ, матушка; но неужели вы не понимаете меня? Не многимъ-ли будетъ лучше, что вашъ сынъ.... возвратитъ вамъ.... вашему Остину все имъ утраченное, какимъ-бы-то ни было образомъ. Матушка, если черезъ вашего сына вы откроете свѣту геній вашего мужа.... или вы возвратите силу его падшему духу и увѣнчаете славой его исканія.... если вы возвысите знаменитое дѣдовское имя, которымъ гордится бѣдный Роландъ, потерявшій своего сына.... если вашъ сынъ съумѣетъ оживить старыя развалины и поднять изъ праха весь домъ, въ который вы вошли кроткимъ ангеломъ-хранителемъ?.... Если все это будетъ выполнено, оно будетъ вашимъ дѣломъ, потому-что не раздѣлите вы моего честолюбія, не осушите вы этихъ глазъ, не улыбнитесь вы мнѣ и не велите вы мнѣ веселымъ голосомъ пуститься въ путь.... я опять упаду духомъ и опять скажу: я не могу разстаться съ вами!
Матушка обняла меня, и мы оба плакали и не могли говорить.... но мы оба были счастливы.
ГЛАВА IV.
Самое трудное было ужь сдѣлано, и матушка была тверже всѣхъ насъ. И такъ я не шутя сталъ готовиться къ отъѣзду и слѣдовалъ наставленіямъ Тривеніона съ такою настойчивостью, съ какою въ тѣ раннія лѣта я ни за что бы не могъ посвятить себя мертвой жизни съ книгами. Наши кумберландскія овчарни были для меня хорошей школой первоначальныхъ правилъ простаго хозяйства, свойственнаго жизни пастушеской. М. Сиднэй, въ своемъ Australian Hand-Book, совѣтуетъ молодымъ людямъ, готовящимся въ колонисты этой отдаленной части свѣта, предварительно прожить три мѣсяца на бивакахъ въ Салисберійской долинѣ. Въ то время книга эта еще не была написана, а то-бы я послушался его совѣта; но я думаю, при всемъ должномъ уваженіи къ его авторитету, что я прошелъ рядъ приготовительныхъ занятій не менѣе полезныхъ для будущаго переселенца. Я охотно сходился съ добрыми поселянами и рабочими, которые сдѣлались моими наставниками. Съ какой гордостью я подарилъ отцу пюпитръ, а матушкѣ рабочій ящикъ моей собственной работы! Я сдѣлалъ Болту замокъ къ поставцу, въ которомъ хранилась посуда и (послѣднее было мое magnum opus), поправилъ и положительно пустилъ въ ходъ старинные часы на нашей башнѣ, которые съ незапамятныхъ временъ показывали два часа. И всякій разъ, когда они били, я охотно поддавался мысли, что слышащіе ихъ звонъ будутъ вспоминать обо мнѣ. Но болѣе всего занимали меня стада. Овцы, которыхъ я пасъ и помогалъ стричь,-- ягненокъ, котораго я вытащилъ изъ большаго болота и три почтенныя суягныя овцы, которыхъ я вылечилъ вовремя падежа, возмущавшаго всю окрестность -- не принадлежитъ-ли все это къ твоей исторіи, о родъ Какстоновъ?
И теперь, когда большая часть успѣха моихъ предпріятій зависѣла отъ отношеній, въ которыя я долженъ былъ поставить себя къ будущему дольщику, я написалъ къ Тривеніону, чтобы онъ попросилъ молодаго человѣка, который долженъ былъ ѣхать со мной и чьимъ капиталомъ я долженъ былъ завѣдывать,-- пріѣхать навѣстить насъ. Тривеніонъ исполнилъ мое желаніе, и къ намъ пріѣхалъ длинный юноша, ростомъ немного побольше шести футовъ, отвѣчавшій на имя Гай Больдингъ, въ куцой охотницей курткѣ, съ свисткомъ въ одной изъ петлицъ, въ короткихъ сѣрыхъ штанахъ, штиблетахъ и жилетѣ съ разнаго рода странными потаенными карманами. Гай Больдингъ прожилъ полтора года въ Оксфордѣ, какъ слѣдуетъ славному малому, такъ славно, что въ цѣломъ Оксфордѣ едва-ли нашелся-бы купецъ, въ чьей долговой книгѣ не встрѣтилось-бы его имя.
Отецъ его былъ принужденъ взять его изъ университета, гдѣ онъ ужь имѣлъ честь быть отставленнымъ отъ экзамена; а когда у молодаго джентельмена спросили, къ какого рода занятіямъ онъ чувствуетъ себя способнымъ, онъ отвѣчалъ, что онъ умѣлъ-бы осадить карету. Старикъ-отецъ, который обязанъ былъ своимъ мѣстомъ Тривеніону, въ отчаяньи обратился къ нему за совѣтомъ, и совѣтъ этотъ даровалъ мнѣ спутника для моихъ странствованій.