-- И у меня тоже, Бланшь, есть свой хрусталь; я ужасно разсержусь, когда увижу въ него, что вы сидите однѣ и грустите: это эгоизмъ. Богъ создалъ насъ не для того только, чтобы мы тѣшились узорами хрусталя, предавались пустымъ мечтамъ, или грустили о томъ, чему мы помочь не можемъ, а для того, чтобы мы были веселы и дѣятельны и составляли счастье другихъ. Теперь, Бланшь, послушайте, что я вамъ поручу. Вы должны замѣнить меня для всѣхъ, кого я покидаю. Вы должны приносить свѣтъ и радость всюду, куда ни придете вы вашимъ робкимъ и легкимъ шагомъ, къ вашему-ли отцу, когда онъ насупитъ брови и скреститъ руки, (это вы, впрочемъ, всегда дѣлаете), къ моему-ли отцу, когда книга упадетъ у него изъ рукъ и онъ тревожно заходитъ взадъ и впередъ по комнатѣ: тогда подойдите къ нему, возьмите его за руку, усадите его опять за книги и скажите ему тихо: что скажетъ Систи, когда онъ вернется, а ваше сочиненіе не будетъ кончено? А бѣдная матушка, Бланшь! какой вамъ дать совѣтъ для нея, какъ сказать, чѣмъ вы ее успокоите? Бланшь, вкрадьтесь въ ея сердце и будьте ей дочерью. Но чтобъ исполнить мое тройное порученіе, недостаточно сидѣть да глядѣть въ ваше стеклушко; понимаете?
-- Понимаю,-- сказала Бланшь, взглянувъ на меня; слезы катились у нее изъ глазъ, и она съ рѣшимостью сложила руки на груди.
-- Мы, сидя на этомъ мирномъ кладбищѣ, сбираемся съ духомъ для новой борьбы съ трудностями и заботами жизни, а вотъ, посмотрите, одна за другой восходятъ звѣзды и улыбаются намъ; и эти свѣтлые міры исполняютъ свое назначеніе. И, по всему видимому, чѣмъ больше жизни и движенія въ какой-нибудь вещи, тѣмъ больше приближается она къ Творцу. Всѣхъ дѣятельнѣе и всего покорнѣе своему назначенію, конечно, должна быть душа человѣка. Скоро и пышно вырастаетъ трава изъ самыхъ могилъ, но далеко не такъ скоро, Бланшь, какъ надежда и утѣшеніе изъ людскихъ горестей!
ЧАСТЬ ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ.
ГЛАВА I.
Есть прекрасное и оригинальное мѣсто у Данта (которое можетъ-быть не обратило на себя должнаго вниманія), въ которомъ мрачный Флорентинецъ защищаетъ Фортуну отъ нареканій толпы. Онъ видитъ въ ней силу, подобную ангеламъ, опредѣленную Божествомъ на то, чтобы направлять ходъ человѣческаго величія; она повинуется волѣ Творца, благословенная, не внемлетъ хулящимъ ее и, спокойная, на ряду съ прочими ангельскими силами, наслаждается своимъ блаженствомъ {Дантъ видимо соединяетъ Фортуну съ вліяніемъ планетъ, какъ понимаютъ его астрологи. Едва-ли Шиллеръ когда-нибудь читалъ Данта; но въ одномъ изъ самыхъ глубокомысленныхъ стихотвореній своихъ онъ такъ-же берется защищать Фортуну. Примѣч. Авт. }.
Это понятіе не раздѣляется большинствомъ, но еще Аристофанъ, глубоко-понимавшій вещи популярныя, выразилъ его устами своего Плутуса. Плутусъ объясняетъ причину слѣпоты своей тѣмъ, что, будучи еще ребенкомъ, онъ имѣлъ неосторожность посѣщать только добрыхъ людей, что возбудило такую зависть къ нимъ въ Юпитерѣ, что онъ на всегда лишилъ зрѣнія бѣднаго бога денегъ. Когда на это Хремилъ спрашиваетъ у него: сталъ-ли бы онъ опять посѣщать добрыхъ, еслибы ему возвратили зрѣніе, Плутусъ отвѣчаетъ: "конечно, потому-что я ихъ давно не видалъ." "Да и я то-же -- возражаетъ жалостно Хремилъ -- хоть и смотрю въ оба."
Но мизантропическій отвѣтъ Хремила сюда не относится, я только отвлекаетъ насъ отъ настоящаго вопроса о томъ, что такое судьба: добрый ангелъ или слѣпое и ограниченное старое языческое божество. Что касается до меня, я держусь мнѣнія Данта, и если-бъ я хотѣлъ и была-бы у меня въ этомъ мѣстѣ моихъ записокъ дюжина лишнихъ страницъ, я могъ-бы представить на это довольно уважительныхъ причинъ. Какъ-бы то ни было, наше дѣло ясно: на кого бы ни была похожа Фортуна, на Плутуса или на ангела, бранить ее напрасно -- не все-ли равно, что кидать камни въ звѣзду. По моему, если присмотрѣться поближе къ ея дѣйствіямъ, мнѣ кажется, что она хоть разъ въ жизни непремѣнно улыбается каждому человѣку, и если онъ не упуститъ случая воспользоваться ею, она снова навѣшаетъ его, иначе -- itur ad astra. При этомъ я вспомнилъ случай, прекрасно разсказанный Маріанна въ его исторіи Испаніи, какъ королевская испанская армія была выведена изъ затруднительнаго положенія своего въ ущельи Лозы съ помощью одного пастуха, показавшаго ей дорогу; но -- замѣчаетъ Маріанна въ скобкахъ,-- нѣкоторые думаютъ, что этотъ пастухъ былъ ангелъ, потому-что послѣ того, какъ онъ показалъ дорогу, его никогда больше не видали. Тутъ его ангельская природа доказывается тѣмъ, что его только видѣли одинъ разъ и что когда онъ вывелъ войско изъ затруднительнаго положенія, то предоставилъ ему сражаться или бѣжать, по благоусмотрѣнію. Я вижу въ этомъ пастухѣ прекрасное олицетвореніе моего понятія о фортунѣ, о судьбѣ. Видѣніе между скалъ и ущелій указало мнѣ путь къ большой битвѣ жизни, а тамъ ужь держись и бей крѣпче!
Вотъ я и въ Лондонѣ съ дядей Роландомъ. Конечно, мои бѣдные родители желали-бы проводить искателя приключеній до самаго корабля, но я уговорилъ ихъ остаться дома, зная, что имъ будетъ не такъ страшно разстаться со мной въ виду домашняго очага и покуда имъ можно будетъ сказать себѣ: теперь онъ съ Роландомъ, онъ еще не выѣхалъ изъ родины.... И такъ, слово прощанья было сказано. Но Роланду, старому солдату, нужно было дать мнѣ столько практическихъ наставленій, онъ могъ мнѣ быть такъ полезенъ въ выборѣ вещей, которыя мнѣ надо было взять съ собой и въ приготовленіяхъ къ моему путешествію, что я рѣшился не разставаться съ нимъ до конца. Гай Больдингъ, который поѣхалъ прощаться съ своимъ отцомъ, долженъ былъ отъискать меня уже въ Лондонѣ, такъ-же какъ и мои прочіе второстепенные, кумберландскіе спутники.
Такъ какъ мы съ дядей были одного мнѣнія касательно экономическаго вопроса, то мы и поселились съ нимъ въ одной изъ гостинницъ Сити; здѣсь я впервые узналъ такую часть Лондона, знакомствомъ съ которой похвалились-бы не многіе изъ моихъ благовоспитанныхъ читателей. Я и не думаю смѣяться надъ Сити, мой почтенный алдерменъ: это пошло и старо. Я не намекаю ни на какія особенные улицы или переулки; то, что меня теперь занимаетъ, можно видѣть въ западной части Лондона не такъ хорошо, какъ въ восточной, но все-таки и тамъ можно видѣть крыши домовъ.