ГЛАВА II.
О крышахъ.
Крыши! Какое отрезвляющее дѣйствіе ихъ видъ производитъ на душу! Но много нужно условій, чтобы хорошенько выбрать точку зрѣнія для этого. Недостаточно поселиться на чердакѣ: ваши ожиданія будутъ обмануты, если вашъ чердакъ выходитъ на улицу. Во-первыхъ вашъ чердакъ долженъ непремѣнно выходить на дворъ; во-вторыхъ домъ, къ которому онъ принадлежитъ, долженъ немного возвышаться надъ окружающими его домами; въ-третьихъ окно не должно быть въ одной плоскости съ крышей -- въ такомъ случаѣ зрѣлище ограничится частью того свинцоваго купола, который самолюбивые Лондонцы называютъ небосклономъ; оно должно быть отвѣсно и не закрыто до половины парапетомъ рва, обыкновенно называемаго желобомъ; наконецъ перспектива должна быть такъ устроена, чтобы вамъ нигдѣ не было видно мостовой; если-же вы хоть разъ увидите жизнь дола, все очарованіе этого горняго міра будетъ разрушено. Положимъ, что всѣ эти условія выполнены: отворите окно, подоприте подбородокъ объими руками, уткните покойно локоть въ косякъ и созерцайте необыкновенное явленіе, открывающееся передъ вами. Вамъ трудно повѣрить, чтобы жизнь могла быть такъ спокойна вверху, когда она внизу такъ шумна и тревожна. Какое удивительное спокойствіе! Элліотъ Уарбёртонъ (соблазнительный чародѣй) совѣтуетъ спуститься внизъ по теченію Нила тому, кто хочетъ убаюкать взвoлнoвàнный духъ свой. Легче и дешевле нанять чердакъ въ Гольборнъ. У васъ не будетъ крокодиловъ, но будутъ за то животныя, не менѣе ихъ почитаемыя Египтянами, кошки. И какъ много гармоніи между ландшафтомъ и этими кроткими созданіями; какъ тихо онъ скользятъ въ отдаленіи, останавливаются, оглядываются и исчезаютъ. Только съ чердака вы можете оцѣнить живописность нашихъ домашнихъ тигровъ. Серну надо видѣть въ Альпахъ, кошку -- на крышъ.
Мало-по-малу глазъ начинаетъ различать подробности предстоящаго зрѣлища; во-первыхъ, какое фантастическое разнообразіе въ вышинѣ и формахъ печныхъ трубъ. Однѣ стоятъ ровнымъ рядомъ: тѣ однообразны и красивы, но ни мало не занимательны; другія, напротивъ, поднимаются черезъ мѣру и непремѣнно заставляютъ васъ доискиваться причины такой вышины. Разсудокъ говоритъ, что это только домашнее средство дать болѣе свободный выходъ дыму, между-тѣмъ какъ воображеніе представляетъ вамъ и копоть, и дымъ, и хлопоты, и заботы, досаждавшія владѣтелю самой высокой трубы до того времени, когда онъ, поустроивъ ее, освободился отъ всѣхъ этихъ неудобствъ. Вамъ представляется отчаяніе кухарки, когда мрачный губитель "какъ волкъ на долину" пускается на праздничное жаркое. Вы слышите возгласы хозяйки (можетъ быть новобрачной -- домъ только что отстроенъ), вышедшей въ гостиную въ бѣломъ передникѣ и чепчикѣ и вдругъ встрѣченной веселой пляской монадъ, собирательно называемыхъ сажею. Вы справедливо негодуете на неуча молодаго, который, преслѣдуемый дымомъ, выбѣгаетъ изъ двери и кричитъ, что его опять выкурили и что онъ отправится обѣдать въ клубъ. Все это могло происходятъ, когда труба еще не была поднята на нѣсколько футовъ ближе къ небу, а теперь, можетъ быть, долго-страдавшее семейство самое счастливое въ цѣлой улицѣ. Сколько выдумокъ, чтобъ отдѣлаться отъ дыма! Не всѣ только надстроиваютъ свою трубу, другіе покрываютъ ея вершину всякаго рода наколками и колпаками. Здѣсь привилегированные снаряды вертятся, какъ флюгера, во всѣ стороны вмѣстѣ съ вѣтромъ; другіе стоятъ на мѣстѣ, какъ будто-бы рѣшили дѣло однимъ sic jubeo. Но изо всѣхъ этихъ домовъ, мимо которыхъ проходишь по улицѣ, не подозрѣвая, что дѣлается внутри ихъ, нѣтъ и одного на сотню, гдѣ-бы хоть когда-нибудь не хлопотали, чортъ знаетъ какъ, о томъ, чтобы печи не дымили. Въ этомъ случаѣ и философія отказывается и рѣшаетъ, что, гдѣ-бы мы ни жили, въ хижинѣ или въ палатахъ, первое дѣло -- заняться очагомъ и обезпечить себя отъ дыма.
Новыя красоты останавливаютъ наше вниманіе. Какое безконечное разнообразіе спусковъ и возвышеній: здѣсь отлогость, тамъ острый уголъ! Съ какимъ величественнымъ презрѣніемъ возвышается кровля тамъ, на-лѣво. Безъ сомнѣнія, это палата генія или джина (послѣднее есть настоящее арабское наименованіе духовъ, строившихъ изъ ничего дома, служившіе Аладдину). При одномъ видѣ крыши этого дворца, какъ свѣтлы становятся ваши созерцанія. Можетъ-быть на его вершинѣ блеститъ звѣзда, и вы далеко, уноситесь въ сладкихъ мечтахъ, тогда какъ внизу, у порога.... ...нѣтъ, грустные призраки, мы не видимъ васъ съ нашего чердака. Посмотрите, какой крутой спускъ, какъ бѣденъ и ветхъ видъ этой крыши! Тотъ, кто прошелъ-бы пѣшкомъ черезъ это ущелье, котораго мы видимъ однѣ живописныя вершины, долженъ заткнуть носъ, отворотить глаза, придержать карманы и поспѣшно выбираться изъ этого отвратительнаго притона мрачныхъ лондонскихъ лаццарони. Но когда вы смотрите на нее съ-высока, какъ живописно рисуется ея силуэтъ. Непозволительно было-бы замѣнить этотъ картинно-расположенный провалѣ мертвою поверхностью однообразныхъ и скучныхъ крышъ. Взгляните сюда: какъ восхитительно! этотъ разоренный домъ совсѣмъ безъ крыши, опустошенъ и обезображенъ послѣднимъ лондонскимъ пожаромъ. Вы можете различить зеленые съ бѣлымъ обои, еще не отставшіе отъ стѣны, и мѣсто, въ которомъ когда-то устроенъ былъ шкапъ; черныя тѣни, скопившіяся тамъ, гдѣ прежде былъ очагъ. Увидьте вы его снизу,-- какъ скоро прошли-бы вы мимо! Эта большая трещина предвѣщаетъ обвалъ; кажется, вы-бы придержали дыханіе, чтобъ онъ не обрушился вамъ на голову. Но когда вы смотрите свысока, сколько любопытнаго и занимательнаго представляетъ вамъ остовъ этой развалины. Силою воображенія вы вновь населяете этѣ комнаты; люди, беззаботно прощаясь другъ съ другомъ, отходятъ ко сну, не зная, что имъ грозитъ участь Помпеи; мать на цыпочкахъ пробирается къ малюткѣ съ тѣмъ, чтобы еще разъ взглянуть на него. Ночь: все погружено въ мракъ и тишину; вдругъ выползаетъ багряный змѣй. Слышите его дыханіе, его свистъ? Вотъ онъ извивается, вотъ онъ высоко поднимаетъ гордую грудь и алчный языкъ! Сонъ прерывается, люди бросаются изъ стороны въ сторону, мать бѣжитъ къ колыбели, въ окнѣ раздается крикъ, стучатъ въ двери, сверху бѣгутъ къ лѣстницамъ, ведущимъ внизъ къ безопасности, и дымъ поднимается высоко, какъ адское курево. Всѣ отскакиваютъ задушенные и ослѣпленные; полъ качается подъ ними какъ челнокъ на водѣ. Вотъ раздается громкій стукъ колесъ, подъѣзжаютъ пожарныя трубы. Ставьте лѣстницы: вотъ тутъ, сюда, къ окну, гдѣ стоитъ мать съ груднымъ ребенкомъ! Пѣнясь и кипя плещетъ вода, пламя слабѣетъ и вдругъ опять разливается, врагъ вызываетъ на бой врага, стихія стихію. Какъ великолѣпна эта борьба! Но давайте лѣстницу.... лѣстницу, вотъ сюда, къ окошку! Всѣ другіе спаслись: прикащикъ съ книгами, адвокатъ съ долговыми обязательствами въ жестяномъ футлярѣ, хозяинъ дома съ страховымъ полисомъ, купецъ съ банковыми билетами и золотомъ; всѣ спасены, кромѣ матери съ ребенкомъ. Что за толпа на улицахъ, какъ дико пламя окрашиваетъ любопытныхъ, сколько ихъ! Всѣ этѣ лица стались какъ-бы въ одно лицо, выражающее страхъ. Никто не рѣшается взобраться по лѣстницѣ. Такъ.... молодецъ, Богъ подалъ тебѣ благую мысль, Богъ поможетъ тебѣ! Какъ явственно я его вижу. Его глаза закрыты, зубы стиснуты; чудовище поднялось, оно лижетъ его своимъ языкомъ, обхватываетъ раскаленнымъ дыханьемъ. Толпа отхлынула, какъ море, и густо надъ нею клубится дымъ. Что это такое виднѣется на лѣстницѣ, вотъ оно подходитъ ближе и ближе -- тутъ съ трескомъ валятся черепицы -- горе, ахъ! нѣтъ, раздается крикъ радости "слава Богу",-- и женщины пробиваются сквозь толпу мужчинъ къ ребенку и его матери. Все исчезло: остался одинъ остовъ развалины. Но развалина видна. Искусство! изучай жизнь съ кровель.
ГЛАВА III.
Мнѣ опять не удалось видѣть Тривеніона. Засѣданій не было по случаю Святой недѣли, и онъ отправился къ одному изъ своей братьи министровъ, куда-то въ сѣверную часть Англіи. Но леди Эллиноръ была въ Лондонѣ и приняла меня: ничто не могло быть радушнѣе ея обращенія, хотя видъ ея, блѣдный и истомленный, выражалъ какую-то грусть.
Послѣ самыхъ ласковыхъ разспросовъ о моихъ родителяхъ и капитанѣ, она съ большимъ сочувствіемъ стала говорить о моихъ планахъ и предположеніяхъ, которыя, говорила она, передалъ ей Тривеніонъ. Дѣльная заботливость моего прежняго патрона (не смотря на его неудовольствіе за то, что я не принялъ предложенной имъ ссуды) не только спасла меня и моихъ спутниковъ отъ хлопотъ бумажныхъ, но и снабдила насъ совѣтами о выборѣ мѣстоположенія и почвы, внушенными практическимъ знаніемъ дѣла и которые впослѣдствіи были для насъ чрезвычайно-полезны. Когда леди Эллиноръ вручила мнѣ небольшую связку бумагъ съ замѣтками на поляхъ руки Тривеніона, она сказала съ полу-вздохомъ:
-- Албертъ просилъ меня сказать вамъ, что онъ очень желалъ бы такъ вѣрить своему успѣху въ кабинетѣ, какъ вашему въ Австраліи.
За тѣмъ она обратилась къ видамъ и надеждамъ своего мужа, и лицо ея стало измѣняться. Глаза ея заблистали, краска выступила на щеки.