Останьтесь на всегда въ тайникѣ моего сердца, печальныя мгновенья, которыя я теперь могу вспомнить почти безъ грусти. Да, каково ни было взаимное признаніе нашей слабости, мы не были недостойны этаго довѣрія, которому обязаны были грустнымъ утѣшеніемъ прощанья. Пошлыя любовныя объясненія съ обѣщаніями, которыя не должны быть исполнены, и надеждами, которыя не могутъ осуществиться, не занимали насъ. Но въ этомъ пробужденіи отъ сладкихъ сновъ нашихъ, видъ новаго свѣта казался намъ холоденъ, и хотя, какъ дѣти (мы тогда въ самомъ дѣлѣ были дѣти) мы избѣгали этого свѣта, но все же мы не клеветали на солнце и не говорили: "все мракъ здѣсь!"
Мы только старались утѣшить другъ друга и взаимно побуждали себя перенести то, чего нельзя было отвратить; не пытаясь скрыть нашего горя, мы только обѣщали другъ другу бороться съ нимъ, и не давали другихъ обѣтовъ кромѣ того, что каждый изъ насъ ради другаго будетъ искать насладиться тѣми радостями, которыя еще оставлены ему небомъ. Да, я могу сказать, что мы были дѣти. Не знаю, содержали-ли несвязныя слова, обличавшія наши сердечныя страданія, то, что люди, подмѣчающіе въ страсти только бури и вихри, назвали-бы любовью болѣе зрѣлаго возраста, любовь согрѣвающую стихъ пѣвца и создавшую для сцены трагедію, но знаю, что въ томъ, о чемъ грустили эти дѣти, не было ни мысли, ни слова ропота противъ небеснаго Отца.
Дверь опять отворилась, и Фанни твердымъ шагомъ подошла къ своей матери и, остановившись возлѣ нея, протянула мнѣ руку и сказала мнѣ:
-- Богъ не оставитъ васъ!
Леди Эллиноръ сказала мнѣ еще ласковое слово, соперникъ мой бросилъ мнѣ откровенную добродушную улыбку, а Фанни -- послѣдній взглядъ своихъ кроткихъ глазъ, и меня обдало одиночество, какъ что-то видимое, осязаемое, гнетущее: мнѣ казалось, что я видѣлъ его въ солнечномъ лучѣ, что я слышалъ его въ дуновеніи воздуха, что оно подымалось передо мною какъ тѣнь, въ томъ пространствѣ, которое за минуту до этого еще наполнялось ея присутствіемъ. Мнѣ казалось, что міръ лишился чего-то, что въ немъ чего-то недоставало; все мое существо потряслось какимъ-то страшнымъ переворотомъ, похожимъ на смерть. Когда я очнулся и опять сталъ приходить въ сознаніе, я понялъ что миновалась моя молодость и міръ ея поэзіи и что я безсознательно и безвозвратно переступилъ въ область положительнаго труда зрѣлаго возраста.
ЧАСТЬ ШЕСТНАДЦАТАЯ.
ГЛАВА I.
-- Позвольте васъ спросить, сэръ, не къ вамъ-ли эта записка?-- спросилъ трактирный слуга.
-- Ко мнѣ; да, это мое имя.
Я не узнавалъ руки, не смотря на то, что записка была отъ человѣка, котораго руку я прежде видѣлъ часто. Но прежде почеркъ былъ прямой и ломаный, (поддѣльный, хоть я и не догадывался въ поддѣлкѣ;) теперь, напротивъ, онъ казался бѣглымъ, неровнымъ, какъ-бы нетерпѣливымъ; едва-ли была одна доконченная буква, дописанное слово, и со всѣмъ этимъ онъ былъ удивительно-четокъ, какъ всегда бываетъ почеркъ человѣка смѣлаго. Я небрежно развернулъ записку и прочелъ: