"Я слѣдилъ за вами все утро. Я видѣлъ, какъ она уѣхала. Что-жъ, я не бросился подъ ноги лошадей! Я пишу это въ гостинницѣ недалеко отъ васъ. Хотите отправиться за человѣкомъ, подавшимъ вамъ записку, и видѣть еще разъ отверзженника, котораго весь свѣтъ будитъ убѣгать теперь?"
Хоть я и не узнавалъ руки, но не могъ не догадаться, кто писалъ эти слова.
-- Мальчикъ спрашиваетъ, будетъ-ли отвѣтъ,-- сказалъ слуга.
Я кивнулъ ему головой, взялъ шляпу и вышелъ. На дворѣ стоялъ оборванный мальчикъ; сказавъ ему словъ съ шесть, я пошелъ за нимъ по узкому переулку, начинавшемуся отъ гостинницы и кончавшемуся рогаткой. Здѣсь мальчикъ остановился, сдѣлалъ мнѣ знакъ, чтобъ я шолъ дальше, и, посвистывая, отправился назадъ. Я прошелъ черезъ рогатку и очутился на лугу, гдѣ рядъ чахлыхъ изъ свѣсился надъ ручейкомъ. Я посмотрѣлъ кругомъ, и увидѣлъ Вивіена (такъ я все еще буду звать его), стоявшаго почти на колѣняхъ, и видимо занятаго чѣмъ-то лежавшимъ въ травѣ.
Я машинально посмотрѣлъ въ то мѣсто, куда онъ глядѣлъ. На короткомъ дернѣ сидѣла одна-одинешенька еще не оперившаяся птичка, слишкомъ рано оставившая свое гнѣздо, открывъ клювъ какъ-бы въ ожиданіи корма и безпокойно глядя на насъ. Мнѣ казалось, что видъ этой жалкой птички возбудилъ во мнѣ еще больше участія къ бѣдному юношѣ, котораго она могла быть изображеньемъ.
-- Теперь спрашивается,-- сказалъ Вивіенъ, вполовину самому себѣ, вполовину обращаясь ко мнѣ,-- выпала-ли птичка изъ гнѣзда, или оставила его по своему произволу? Она лишена защиты отца и матери. Замѣтьте, что я не обвиняю ихъ; можетъ-быть виноватъ одинъ только неугомонный дѣтенышъ. Но видите, родителей нѣтъ, а непріятель здѣсь; вонъ-тамъ посмотрите!
И молодой человѣкъ показывалъ на большую пеструю кошку, которая, испуганная нашимъ неблагопріятнымъ сосѣдствомъ, несмѣла подойдти къ своей добычѣ, но стерегла ея въ нѣсколькихъ шагахъ, тихо помахивая хвостомъ и лукаво глядя круглыми глазами, опускавшимися отъ солнца, съ выраженіемъ полузлымъ и полуиспуганнымъ, свойственныхъ ея породѣ, когда человѣкъ становится между хищникомъ и жертвой.
-- Вижу,-- сказалъ я,-- но пришолъ человѣкъ, и птичка спасена.
-- Постойте,-- сказалъ Вивіенъ, взявъ меня за руку, и съ прежней горькой улыбкой,-- неужели вы считали за благодѣяніе спасти птицу? Отъ чего? и зачѣмъ? Отъ естественнаго врага, короткаго страданія и скорой смерти! Полноте! не лучше-ли это долгихъ мученій голодной смерти, или, если вы еще больше заботитесь о ней,-- рѣшетки ея клѣтки. Вы не можете опять посадить ее въ гнѣздо и позвать стариковъ; такъ будьте основательнѣе въ вашихъ благодѣяніяхъ: предоставьте птичку менѣе-горькой участи.
Я пристально посмотрѣлъ на Вивіена; съ лица его исчезла горькая улыбка. Онъ всталъ и отошелъ. Я старался поймать бѣдную птичку, во она не узнавала своихъ друзей, и бѣжала отъ меня, жалостно чирикая, прямо въ пасть жестокаго врага. Я еле-еле успѣлъ отогнать кошку, которая вскочила на дерево, и глядѣла внизъ черезъ вѣтки; тогда я пошелъ за птичкой, и тутъ услышалъ, не знаю откуда, отрывистый жалобный звукъ. Откуда? вблизи или издали? съ земли? съ неба! Бѣдная матка! какъ материнская любовь, звукъ слышался то близко, то далеко, то на землѣ, то на небѣ.