Роландъ уѣхалъ во Францію и поселился въ окрестностяхъ Парижа. Онъ помѣстилъ Бланшь въ сосѣдній монастырь, гдѣ навѣщалъ ее ежедневно; а самъ занялся, воспитаніемъ сына. Мальчикъ былъ способенъ къ ученью; но самая трудная задача была -- разучить его, и на это нужна была или безстрастная опытность и неистощимое терпѣніе искуснаго наставника, или одна любовь, довѣріе и мягкое, уступчивое сердце ученика. Роландъ чувствовалъ, что ему не приходилось быть наставникомъ, и что сердце ребенка постоянно было для него закрыто. Роландъ сталъ высматривать, и нашелъ на другомъ концѣ Парижа человѣка по-видимому годившагося въ преподаватели, молодого Француза, получившаго нѣкоторую извѣстность въ литературѣ, но въ особенности въ наукахъ, краснорѣчиваго, какъ и всѣ Французы въ разговорахъ, исполненныхъ громкихъ чувствъ, которыя нравились романической восторженности капитана; Роландъ, увлекаясь надеждами, отдалъ сына на попеченіе этого человѣка. Быстрыя способности мальчика позволяли ему пріобрѣтать очень-скоро познанія, нравившіяся ему; онъ съ удивительной легкостью выучился говорить и писать правильно по-французски. Его твердая память и гибкость органовъ отъ которыхъ происходитъ особенная способность къ изученію языковъ, съ помощью англійскаго учителя послужили ему къ возстановленію первыхъ свѣдѣній въ языкѣ отца, и дали ему возможность бѣгло изъясняться на немъ, хоть онъ навсегда сохранилъ въ произношеніи что-то такое странное, поразившее меня; но не подозрѣвая въ немъ иностранца, я видѣлъ въ его выговорѣ только произвольную вычурность. Въ наукахъ онъ ушолъ не далеко, немного дальше самыхъ общихъ свѣдѣній въ математикѣ; но онъ пріобрѣлъ способность считать необыкновенно-скоро. Онъ съ жадностью читалъ попадавшіяся ему книги пустаго и легкаго содержанія, и почерпнулъ оттуда извѣстнаго рода познанія, открываемыя романами и драматическими произведеніями, познанія въ добрѣ или злѣ, смотря по степени нравственности писателя, развивающія понятіе, и дающія страсти болѣе-благородное направленіе, или только развращающія воображеніе и унижающія человѣческое достоинство. Но сынъ Роланда остался попрежнему невѣждой во всемъ томъ, чему-бы хотѣлось отцу чтобъ онъ выучился. Между прочими несчастными обстоятельства брака капитанова было и то, что его жена имѣла всѣ предразсудки Испанки-католички, и съ ними-то его сынъ какъ-то безсознательно связалъ ученіе, почерпнутое имъ изъ суевѣрнаго язычества Гитановъ.
Роланду хотѣлось поручить воспитаніе сына протестанту. По имени преподаватель точно былъ протестантъ. Онъ былъ такого рода протестантъ, какимъ, какъ говоритъ одинъ изъ защитниковъ Вольтера, былъ-бы этотъ знаменитый человѣкъ, еслибъ жилъ онъ въ странѣ протестантской. Французъ своими насмѣшками разрушилъ всѣ предразсудки юноши, оставивъ въ немъ только язвительный скептицизмъ энциклопедистовъ, даже безъ всякихъ основаній эѳики.
Этотъ наставникъ, безъ сомнѣнія, и самъ не понималъ всей важности вреда, который дѣлалъ ученику, или онъ отъ души вѣрилъ въ ту простую и удобную систему, которую въ послѣднее время стали рекомендовать и въ Англіи: "дѣйствуйте на умъ, остальное придетъ само по себѣ, учите читать что-нибудь, и все будетъ хорошо; слѣдуйте наклонностямъ ребенка: такимъ-образомъ вы разовьете дарованіе, которому отнюдь не противорѣчьте." Умъ, дарованье: прекрасныя вещи! Но чтобъ воспитать всего человѣка, нужно воспитать что-нибудь побольше этаго. Не отъ недостатка въ умѣ и дарованіи Борджіи и Нероны оставили имена свои памятниками позора человѣчества. Гдѣ-же, въ этомъ воспитаніи былъ хоть одинъ урокъ, который-бы согрѣлъ сердце или направилъ-бы душу?
О, моя Матушка! еслибы могъ этотъ мальчикъ, стоя у колѣнъ твоихъ, услышать изъ устъ твоихъ, зачѣмъ дана намъ жизнь, чѣмъ она разрѣшится, и какъ для насъ открыто небо и день и ночь! О, батюшка! еслибъ былъ ты его учителемъ не по книгамъ, а въ простой мудрости сердца. О, еслибъ онъ могъ выучиться отъ тебя, изъ правилъ, подтвержденныхъ примѣрами, счастью самопожертвованія, и тому, какъ добрыя дѣла исправляютъ зло!
Къ несчастію этого мальчика, въ его ослѣпительной красотѣ, въ его наружности и пріемахъ, было что-то такое, вызывавшее на снисходительное участіе и сострадательное удивленіе. Французъ любилъ его, повѣрилъ его исторіи, считалъ его мученикомъ суроваго Англичанина-солдата. Всѣ Англичане были тогда такъ нелюдимы, и въ особенности солдаты, а капитанъ однажды на-смерть разобидѣлъ Француза, назвавъ Веллингтона великимъ человѣкомъ, и съ негодованіемъ опровергнувъ мысль, что Англичане отравили Наполеона! Поэтому, вмѣсто того, чтобъ учить сына любить и уважать отца, Французъ пожималъ плечами, когда ребенокъ приносилъ какую-нибудь жалобу на отца, и заключалъ:
-- Другъ ты мой, твой отецъ Англичанинъ: что-жь тутъ говорить!
Между-тѣмъ, такъ-какъ ребенокъ быстро развивался, ему стали давать полную свободу въ часы досуга, и онъ пользовался ею со всею необузданностью своего природнаго характера. Онъ сводилъ знакомство съ молодыми посѣтителями кофеенъ и расточителями столицы, онъ сдѣлался отличнымъ стрѣлкомъ и фехтовальщикомъ, и пріобрѣлъ познанія во всѣхъ играхъ, гдѣ ловкость помогаетъ счастью. Онъ рано выучился добывать деньги картами и билліардомъ.
Но, довольный жизнью у учителя, онъ старался скрывать свои недостатки и облагораживать свои пріемы на время отцовыхъ посѣщеній, при немъ выставлялъ все лучшее изъ ничтожныхъ своихъ знаній, и, при своей удивительной способности къ подражанію, обнаруживалъ самыя возвышенныя чувства, какія находилъ въ повѣстяхъ и драмахъ. Какой отецъ не довѣрчивъ? Роландъ повѣрилъ всему и плакалъ отъ радости. И онъ думалъ, что пришла пора взять сына и воротиться къ старой башнѣ съ достойнымъ наслѣдникомъ. Онъ благодарилъ и благословилъ наставника, и взялъ сына. Но, подъ предлогомъ, что ему нужно еще усовершенствоваться въ нѣкоторыхъ предметахъ, юноша упросилъ отца не возвращаться покуда въ Англію, и позволить ему еще нѣсколько мѣсяцевъ воспользоваться уроками учителя. Роландъ согласился, съѣхалъ съ своей старой квартиры и нанялъ для себя и для сына другую въ томъ-же предмѣстьи, гдѣ жилъ учитель. Вскорѣ послѣ того, какъ зажили они подъ однимъ кровомъ, привычныя наклонности молодаго человѣка и отвращеніе къ власти отца обнаружились вполнѣ. Отдать справедливость моему несчастному двоюродному брату -- онъ хоть и имѣлъ способность къ скрытности, но не былъ на столько лицемѣръ, чтобы систематически продолжать обманъ. Онъ умѣлъ нѣсколько времени разыграть роль, и самъ радовался своей ловкости, но онъ не могъ носить личину съ терпѣніемъ хладнокровнаго притворства. Кчему входить въ грустныя подробности, такъ легко отгадываемыя прозорливымъ читателемъ! Проступки сына были именно тѣ, къ которымъ Роландъ менѣе всего снисходилъ. Къ обыкновеннымъ проступкамъ молодости никто, я въ этомъ увѣренъ, не могъ быть снисходительнѣе его, но когда что нибудь казалось низко, подло, оскорбляло его какъ джентельмена и солдата, ни за что на свѣтѣ не выдержалъ-бы я его гнѣвнаго взгляда и презрѣнія, звучавшаго въ его голосѣ. И когда, послѣ многихъ тщетныхъ предостереженій и угрозъ, Роландъ нашелъ своего сына, середь ночи, въ обществѣ игроковъ и негодяевъ, стоявшаго съ кіемъ въ рукѣ, въ торжествѣ передъ кучкой пяти-франковыхъ монетъ, вы поймете, съ какимъ бѣшенствомъ гордый и вспыльчивый капитанъ разогналъ тростью все это общество, бросая ему вслѣдъ выигрышъ сына, и съ какимъ униженіемъ сынъ долженъ былъ идти за отцомъ. Роландъ увезъ его въ Англію, но не въ старую башню; очагъ его предковъ былъ слишкомъ святъ для него, а безумный наслѣдникъ могъ еще осквернить его своей стопою!
ГЛАВА V.
Недовѣріе къ домашнему очагу и жизни безъ вожатаго.