Теперь взгляните на самое пагубное обстоятельство этого союза.
Отецъ Ракуны происходилъ отъ того страннаго таинственнаго племени, которое въ Испаніи отличается столькими особенными чертами отъ племенъ одного съ нимъ происхожденія, населяющихъ болѣе-образованныя государства. Гитано, или испанскій цыганъ,-- не только бродяга, встрѣчающійся въ нашихъ селеніяхъ и около городовъ: удерживая отчасти многія начала, не совмѣстныя ни съ какими законами, и склонность къ хищничеству, онъ часто переселяется въ города, гдѣ пускается въ разнаго рода промыслы, и нерѣдко богатѣетъ. Богатый Гитано женился на Испанкѣ: жена Роланда была плодъ этого союза. Гитано умеръ, когда Рамуна была еще очень-молода, и вліяніе ея родственниковъ съ отцовской стороны не отозвалось на ея молодости. Но хоть ея мать сохранила свою религію и воспитала Рамуну въ тои-же вѣрѣ, убѣгая безбожнаго суевѣрія Гитановъ, и по смерти мужа совершенно отдѣлилась отъ его племени, но ея сношенія съ ея собственными родственниками и соотечественниками то-же прекратились. Между-тѣмъ какъ она старалась возобновить ихъ, ея состояніе, которое одно еще могло-бы позволить ей разсчитывать на успѣхъ такого предпріятія, рушилось, такъ что она осталась совершенно-одна, и, въ отсутствіе Роланда, не могла найдти никого, чтобъ оживить одиночество Рамуны. Но покуда дядя еще находился на службѣ Фердинанда, вдова умерла, и тогда Рамуну окружили одни родственники ея отца. Они не пытались отъискивать своихъ родственныхъ правъ, покуда ея мать была жива, но теперь они. Дѣлали это изъ привязанности и ласки къ ея сыну. Такой поступокъ ихъ разомъ открылъ имъ домъ и сердце Рамуны. Нянька-Англичанка, (которая, не смотря на все то, отъ чего этотъ домъ былъ невыносимъ для нее, изъ одной сильной любви къ ввѣренному ей ребенку до конца исполняла свою обязанность), умерла нѣсколько недѣль послѣ матери Рамуны, и тогда ужъ ничто не могло противиться вліянію тѣхъ вредныхъ дѣятелей, которымъ подвергался наслѣдникъ честнаго, стараго дома Какстоновъ. Но Роландъ возвратился въ свой домъ въ расположеніи быть довольнымъ всѣмъ. Онъ весело прижалъ жену къ груди, мысленно упрекалъ себя въ томъ, что выносилъ слишкомъ-мало, а требовалъ слишкомъ многаго, и обѣщался теперь быть умнѣе. Онъ былъ въ восхищеньи отъ красоты, ума и гордой осанки мальчика, который игралъ его темлякомъ, и убѣжалъ съ его пистолетами какъ-бы съ добычей.
Узнавъ о пріѣздѣ Англичанина, родственники Рамуны перестали посѣщать домъ; но они любили мальчика и онъ любилъ ихъ, и между имъ и его полудикими сверстниками, хоть и тайно, но тѣмъ не менѣе часто были свиданія. Роландъ мало-по-малу открывалъ глаза. Когда, свыкнувшись съ нимъ, мальчикъ забылъ прежнюю осторожность, вызванную страхомъ и хитростью, Роландъ былъ несказанно пораженъ смѣлыми правилами сына и его окончательною неспособностью понимать простую мораль и прямую честь, которыя англійскій солдатъ считалъ врожденными всякому и дарованными свыше. Скоро послѣ этого Роландъ открылъ, что въ его хозяйствѣ происходитъ систематическій грабежъ съ помощью его жены и участіемъ сына, въ пользу лѣнивыхъ брави и распутныхъ бездѣльниковъ. Человѣкъ болѣе-терпѣливый, нежели Роландъ, былъ-бы выведенъ изъ себя такимъ открытіемъ; разсудительнаго оно-бы поразило. Онъ поступилъ очень-естественно (въ сущности можетъ-быть и слишкомъ настойчиво, не принявъ въ разсчетъ недостатокъ образованія и пылкія страсти своей жены), тутъ-же велѣлъ ей сбираться къ отъѣзду и прекратить всѣ сношенія съ ея родственниками.
На это послѣдовалъ рѣзкій отказъ; но уступить въ этомъ было не въ духѣ Роланда, и, наконецъ, притворная покорность и раскаянье смягчили его негодованіе и вызвали его прощеніе. Они уѣхали за нѣсколько миль отъ мѣста, гдѣ жили прежде, но куда-бы ни перемѣстились они, вездѣ слѣдовало за ними тайно нѣсколько человѣкъ, и кнесчастью худшіе изъ этого отверженнаго племени. Какъ ни была сильна прежняя любовь Рамуны къ Роланду, она должна была миноваться вслѣдствіе совершеннаго отсутствія сочувствія между ними и разлуки, всегда возобновляющей сильную привязанность, но уничтожающей уже ослабшую. Мать и сынъ обожали другъ друга всею силой могучей и дикой природы. И при обыкновенныхъ обстоятельствахъ тщетно истощается вліяніе отца на сына-ребенка, если мать возьмется противодѣйствовать ему, что-же могъ теперь, въ этомъ жалкомъ положеніи, честный, но сухой и отчасти грубый Роландъ, (разлученный съ сыномъ въ самую воспріимчивую пору его дѣтства), противупоставить сильному вліянію матери, которая потворствовала всѣмъ порокамъ и удовлетворяла всѣ желанія своего баловня?
Съ отчаянія у Роланда сорвалась угроза, что если будутъ продолжать сопротивляться ему, онъ сочтетъ обязанностью удалить сына отъ матери. Эта угроза ожесточила противъ него и сына и мать... Жена описывала Роланда сыну какъ тирана и врага, какъ человѣка разрушившаго счастье, которымъ они наслаждались одинъ въ другомъ, котораго строгость доказывала, что онъ ненавидѣлъ своего сына; и мальчикъ вѣрилъ ей. Въ домѣ Роланда составился тѣсный союзъ противъ него, обороняемый хитростью, этою силою слабыхъ.
Не смотря на все это, Роландъ никогда не забывалъ ни нѣжной заботливости, съ которой молодая сидѣлка ходила за раненнымъ, ни любви, которая, въ то время, была искренна, хотъ и происходила не изъ чувствъ не измѣняющихся мы отъ заботъ, ни отъ слезъ, и о которой шептали ему въ-дни-оны чудныя уста. Этѣ мысли непремѣнно должны были становиться между его чувствами и его сужденіемъ, чтобы сдѣлать его положеніе еще болѣе горестнымъ и еще больше растерзать его сердце. И если, побужденный чувствомъ долга, составлявшимъ главную силу его характера, онъ могъ-бы рѣшиться выполнить угрозу, во всякомъ случаѣ человѣколюбіе заставляло его выжидать: Рамуна скоро опять должна была сдѣлаться матерью. Родилась Бланшь. Какъ могъ онъ отнять младенца отъ груди матери, или предоставятъ дочь тому вредному вліянію, отъ котораго онъ только съ страшнымъ усиліемъ могъ избавить сына?
Бѣдный Роландъ! не удивительно, что глубокія морщины изрыли твой лобъ, а волоса твои посѣдѣли прежде времени!
Ксчастью, можетъ-быть и для всѣхъ, жена Роланда умерла, покуда Бланшь была еще ребенкомъ. Она заболѣла горячкой и умерла въ безпамятствѣ, прижимая къ груди сына и моля св. угодниковъ защищать его отъ жестокаго отца. Какъ часто восноминаніе объ этомъ смертномъ одрѣ тревожило сына, и оправдывало его убѣжденіе, что не было родительской нѣжности въ сердцѣ того, который теперь единственная его защита отъ свѣта и отъ "ударовъ неумолимой бури!" {The pelting of the pitiless storm. Шекспиръ, король Лиръ. Дѣйствіе III. Явл. VI.} Бѣдный Роландъ! Я знаю, что при рѣзкомъ, ненавистномъ разрывѣ этѣхъ священныхъ узъ, ты въ своемъ добромъ великодушномъ сердцѣ позабылъ всю ихъ тягость; тебѣ опять видѣлись нѣжные глаза, склонившіеся надъ ранненымъ чужеземцемъ, слышалось въ тихомъ шопотѣ признаніе въ той страстной немощи, въ которой женщины юга не стыдятся сознаваться. И теперь все это кончилось съ криками ненависти и взорами выражавшими ужасъ!