-- Да, сэръ, но я просилъ его пріѣхать въ ***, какъ ближайшее мѣсто отъ башни.
-- Такъ поѣдемте сейчасъ отсюда: я поправлюсь отъ дороги. А здѣсь меня измучитъ любопытство, безпокойство и все это!-- сказалъ онъ всплеснувъ руками,-- велите запрягать!
Я вышелъ изъ комнаты, чтобъ отдать приказаніе, и, покуда закладывали, я побѣжалъ туда, гдѣ оставилъ Вивіена. Онъ сидѣлъ на томъ-все мѣстѣ, въ томъ-все положеніи, закрывая руками лицо, какъ-будто чтобы спрятаться отъ солнца. Я вкратцѣ передалъ ему о Роландѣ, о нашемъ отъѣздѣ, и спросилъ у него, гдѣ я его найду въ Лондонѣ. Онъ велѣлъ мнѣ приходить на ту-же квартиру, гдѣ я уже столько разъ навѣщалъ его.
-- Если не будетъ тамъ мѣста,-- сказалъ онъ -- я оставлю вамъ два слова, гдѣ меня найдти. Но я-бы хотѣлъ опять поселиться тамъ, гдѣ я жилъ прежде нежели....
Онъ не кончилъ фразы. Я пожалъ ему руку, и ушолъ.
ГЛАВА IX.
Прошло нѣсколько дней: мы въ Лондонѣ и отецъ мой съ нами. Роландъ позволялъ Остину разсказать мнѣ его исторію, и узналъ черезъ Остина все слышанное мною отъ Вивіена, и все, что въ его разсказѣ служило къ извиненію прошлаго или подавало надежду на искупленіе въ будущемъ. И Остинъ невыразимо успокоилъ брата. Обычная строгость Роланда миновалась, взглядъ его смягчился, голосъ сталъ тихъ. Но онъ мало говоритъ и никогда не смѣется. Онъ не дѣлаетъ мнѣ вопросовъ, не называетъ при мнѣ своего сына, не вспоминаетъ о путешествіи въ Австралію, не спрашиваетъ, почему оно отложено, не хлопочетъ о приготовленіяхъ къ нему, какъ прежде: у него нѣтъ участія ни къ чему.
Путешествіе отложено до отплытія перваго корабля; я два или три раза видѣлъ Вивіена, и результатъ этихъ свиданій приводитъ меня въ отчаяніе. При видѣ нашего новаго Вавилона, эта смѣсь достатка, роскоши, богатства, блеска, нужды, бѣдности, голода, лохмотьевъ, которые соединяетъ въ себѣ этотъ фокусъ цивилизація, возбудила въ Вивіенѣ прежнія наклонности: ложное честолюбіе, гнѣвъ, злость, и возмутительный ропотъ на судьбу. Была только одна надежная точка -- раскаянье въ винѣ его противъ отца: это чувство не оставляло его, и, основываясь на немъ, я нашолъ въ Вивіенѣ болѣе прямой чести, нежели прежде думалъ. Онъ уничтожилъ условіе, по которому онъ получалъ содержаніе отъ отца.
-- По-крайней-мѣрѣ -- говорилъ онъ -- я не буду ему въ тягость!
Но если съ этой стороны раскаянье казалось искренне, не то было въ его образъ дѣйствій въ отношеніи къ миссъ Тривеніонъ. Его цыганское воспитанье, его дурные товарищи, безпутные Французскіе романы, его театральный взглядъ на интриги и заговоры: все это, казалось, становилось между его пониманіемъ и должной оцѣнкой всѣхъ его проступковъ, и въ особенности послѣдней продѣлки. Онъ, по-видимому, болѣе стыдился гласности, нежели вины; онъ чувствовалъ болѣе отчаянія отъ неудачи, нежели благодарности, за то что избѣжалъ преступленія. Словомъ, не вдругъ можно было переработать дѣло цѣлой жизни, по-крайней-мѣрѣ мнѣ, неискусному мастеру.