Отецъ взглянулъ на меня своимъ невыразимо добрымъ и кроткимъ взглядомъ и тихо сказалъ:

-- Нѣтъ.

Мы дошли до дома, гдѣ жилъ Вивіенъ; когда мы стали стучаться въ дверь, отецъ обратился ко мнѣ:

-- Если онъ дома, оставь меня: ты задалъ мнѣ трудную задачу; надо мнѣ разрѣшать ее одному.

Вивіенъ былъ дома, и дверь затворилась за посѣтителемъ. Отецъ остался у него нѣсколько часовъ.

Воротившись домой, я, къ крайнему удивленію, нашолъ съ дядей Тривеніона. Онъ отыскалъ насъ, хотя вѣроятно не безъ затрудненій. Но у Тривеніона добрый порывъ не принадлежалъ къ числу тѣхъ слабыхъ побужденій, которыя останавливаются при видѣ перваго препятствія. Онъ пріѣхалъ въ Лондонъ нарочно для того, чтобы повидаться съ нами и благодарить насъ. Не думалъ я до этого времени, чтобы столько утонченной деликатности могъ совмѣстить въ себя человѣкъ, котораго постоянныя занятія по неволѣ дѣлали сухимъ и подчасъ угловатымъ въ движеніяхъ и дѣйствіяхъ. Я съ трудомъ узналъ нетерпѣливаго Тривеніона въ этѣхъ выраженіяхъ ласковаго и нѣжнаго уваженія, которое болѣе вызывало признательности, нежели говорило о ней, и которымъ онъ старался дать почувствовать, на сколько онъ обязанъ отцу, не упоминая о винѣ противъ него сына. Роландъ по-видимому едва замѣчалъ эту утонченную и трогательную любезность, которая показывала, на сколько благородная натура Тривеніона сама по себѣ стояла выше той сухости ума и чувства, въ которую погружаются люди практической дѣятельности. Роландъ сидѣлъ у гаснувшаго камина, опустившись весь въ свое глубокое кресло и склонивъ голову на грудь; только по рѣдкимъ приливамъ крови къ его блѣднымъ щекамъ вы бы замѣтили, что онъ отличалъ отъ обыкновеннаго гостя человѣка, котораго дочь онъ помогъ спасти. У министра, у этаго важнаго члена государства, располагавшаго мѣстами, перствами, золотыми жезлами, лентами, не было ничего такого, чѣмъ бы утѣшилась больная душа солдата. Передъ этой бѣдностью, этимъ горемъ, этой гордостью, совѣтникъ короля былъ безсиленъ. Только тогда уже, когда Тривеніонъ собрался ѣхать, что-то близкое къ сознанію благородной цѣли этого посѣщенія какъ-будто-бы нарушило спокойствіе старика, и сверху пробило ледъ: онъ проводилъ Тривеніона до двери, пожалъ ему обѣ руки, повернулся и сѣлъ на прежнее мѣсто. Тривеніонъ подалъ мнѣ знакъ; мы вмѣстѣ спустились по лѣстницѣ и вошли въ комнатку, гдѣ не жилъ никто.

Послѣ нѣсколькихъ замѣчаній на счетъ Роланда, исполненныхъ глубокаго и почтительнаго чувства, и одного поспѣшнаго воспоминанія о его сынѣ, для того, чтобы увѣрить меня, что его покушеніе навсегда останется неизвѣстнымъ, Тривеніонъ обратился ко мнѣ, съ горячностью и настойчивостью, которыя поразили меня.

-- Послѣ всего, что случилось -- воскликнулъ онъ,-- я не могу допустить, чтобъ вы такъ оставили Англію. Не такъ какъ съ вашимъ дядей, я съ вами не соглашусь, чтобъ не было ничего въ моей власти, чѣмъ-бы я могъ отплатить... нѣтъ, я не такъ скажу.... оставайтесь и служите нашему отечеству дома: это моя просьба, это просьба Эллиноръ. При всей моей власти, хоть можетъ-быть и трудно, будетъ, но я все таки отыщу что-нибудь такое, что вамъ понравится.

Потомъ Тривеніонъ съ лестной стороны говорилъ о правахъ моего рожденія и способностей на важныя мѣста, и развернулъ передо мной картину политической дѣятельности, ея выгодъ и отличій, которая на минуту по-крайней-мѣрѣ заставила сердце мое биться и грудь волноваться сильнѣе, но въ то-же время -- была-ли это безразсудная гордость?-- я почувствовалъ, что для меня мучительна и унизительна мысль быть обязаннымъ моей карьерой отцу женщины, которую я любилъ и которой не смѣлъ искать: болѣе-же всего оскорбило-бы меня сознаніе, что мнѣ заплатили за услугу, вознаградили меня за потерю. Разумѣется я не могъ приводить этѣ причины, къ тому-же великодушіе и краснорѣчіе Тривеніона на первый мигъ до того тронули меня, что я могъ только изъявить ему мою признательность и обѣщать ему, пообдумавъ, извѣстить его о моемъ рѣшеніи.

Онъ былъ вынужденъ удовольствоваться этимъ обѣщаніемъ, и сказалъ, чтобъ я писалъ къ нему въ его любимое помѣстье, куда отправлялся въ тотъ-же день, оставивъ меня. Я оглянулъ кругомъ скромную комнатку бѣднаго дома, и слова Тривеніона вновь явились передо мною какъ отблескъ золотаго свѣта. Я вышелъ на открытый воздухъ, и побрелъ по оживленнымъ улицамъ, взволнованный и безпокойный.