Вивіенъ ( нагибаясь на лошади и положивъ руку на мое плечо ). Добрый другъ мой, сколькимъ я вамъ обязанъ! (оправившись отъ смущенія, продолжаетъ спокойнѣе). Но развѣ вы не видите, что чѣмъ яснѣе и полнѣе становится во мнѣ чувство долга, тѣмъ совѣсть моя дѣлается впечатлительнѣе и больше упрекаетъ меня, и чѣмъ лучше я понимаю моего благороднаго отца, тѣмъ болѣе я долженъ желать сдѣлаться тѣмъ, чего онъ ждалъ отъ своего сына. Неужели, вы думаете, онъ будетъ доволенъ, если увидитъ меня пасущимъ стадо или торгующимся съ колонистами? Развѣ не было любимой его мечтою, чтобъ я избралъ его карьеру? Развѣ не слыхалъ я отъ самихъ васъ, что не будь вашей матери, онъ и васъ-бы уговорилъ вступить въ военную службу? У меня нѣтъ матери. Тысячи-ли я наживу, десятки-ли тысячъ этимъ ремесломъ, отцу моему это не сдѣлаетъ и половины того удовольствія, какое почувствовалъ-бы онъ, еслибы прочелъ имя мое, похваленное въ отчетѣ о военныхъ дѣйствіяхъ? Нѣтъ, нѣтъ! Вы выгнали цыганскую кровь: теперь говоритъ солдатская. О, хоть-бы одинъ день я могъ прославиться на одномъ пути съ нашими славными предками, хоть-бы одинъ день потекли слезы гордости изъ тѣхъ глазъ, которые плакали отъ стыда за меня, чтобъ и она въ своемъ блескѣ, сидя рядомъ съ своимъ любезнымъ лордомъ, сказала: "да, сердцемъ онъ былъ не низокъ!" Не спорьте со мной: это не поведетъ ни къ чему. Молитесь, лучше, чтобы исполнилось мое желанье, потому-что, увѣряю васъ, если я буду осужденъ остаться здѣсь, я громко роптать не стану, я съумѣю двигаться въ этомъ кругу необходимыхъ обязанностей, подобно животному которое приводитъ въ движеніе колесо мельницы! но сердце мое изноетъ, и скоро придется вамъ написать надъ моей могилой эпитафію бѣдного поэта, о которомъ вы говорили, что его настоящее горе была жажда славы: "здѣсь лежитъ тотъ, чье имя было написано на водѣ".
У меня не было отвѣта: это заразителыюе честолюбіе согрѣло кровь въ моихъ жилахъ, заставило и мое сердце биться громче. Среди видовъ первобытной природы при спокойномъ лунномъ сіяніи Новаго-свѣта, Старый-свѣтъ звалъ своего сына и во мнѣ, колонистѣ душой. Но мы все ѣхали-ѣхали, и воздухъ, хоть и живительный, но успокоивающій, возвратилъ меня къ любви мирной природы. Вотъ и овцы, снѣговыми глыбами, спятъ освѣщенныя звѣздами!... слушайте!.... привѣтствіе сторожевыхъ собакъ; вотъ блеститъ свѣтъ изъ полуоткрытой двери. И, остановившись, я громко сказалъ:
-- Нѣтъ, много славы закладывать основаніе сильнаго государства, хоть и не прославятъ вашей побѣды трубы, хоть и не осѣнятъ лавры вашей могилы.
Я оглянулся, въ ожиданіи отвѣта отъ Вивіена, но, прежде нежели я кончилъ говорить, онъ ускакалъ впередъ отъ меня, и я видѣлъ, какъ дикія собаки отбѣгали отъ подковъ его лошади, въ то время, какъ онъ несся по муравѣ при мѣсячномъ сіяньи.
ГЛАВА III.
Недѣли и мѣсяцы проходили, и, наконецъ, пришли отвѣты на письма Вивіена; слишкомъ вѣрно предвидѣлъ ихъ содержаніе. Я зналъ, что отецъ мой не будетъ противиться горячему и обдуманному желанію человѣка, который теперь уже достигъ полной силы разсудка и которому, поэтому, должна была быть предоставлена свобода въ выборѣ своего поприща. Уже много времени спустя увидѣлъ я письмо Вивіена къ моему отцу; его бесѣда мало приготовила меня къ трогательному признанію ума, замѣчательнаго столько-же по своей силѣ, сколько по своей слабости. Родись онъ въ средніе вѣка или подвергнись вліянію религіознаго энтузіасма, онъ, съ своей натурой, сталъ-бы бороться съ врагомъ въ пустынѣ, или пошолъ-бы на невѣрного, босый, замѣнивъ броню власяницей, мечь крестомъ! Теперь нетерпѣливая жажда искупленія приняла направленіе болѣе мірское, но въ его усердіи было что-то духовное. И эта восторженность смѣшивалась съ такой глубокой задумчивостью. Не дайте вы ей исхода, она обратилась бы въ бездѣйственность, или даже въ безуміе; дайте исходъ, она оживитъ и оплодотворитъ на столько-же, на сколько увлечетъ.
Отвѣтъ моего отца на его письмо былъ таковъ, какъ должно было ожидать. Въ немъ припоминались старые уроки о различіи между потребностью къ самосовершенствованію, никогда не безплодною, и болѣзненною страстью къ похвалѣ, которая замѣняетъ совѣсть мнѣніемъ суетнаго свѣта, называя его славой. Но въ своихъ совѣтахъ отецъ не думалъ противиться рѣшимости, такъ твердо направленной, а скорѣе старался руководить ее на предполагаемомъ пути. Необъятно море человѣческой жизни. Мудрость можетъ дать мысль путешествія, но нужно ей сперва взглянуть на свойства корабля и товаровъ, которые придется мѣнять. Не всякое судно, отплывающее изъ Тарса, можетъ привезти золото Офира; но неужели за это гнить ему въ гавани? Нѣтъ, вы дайте ему погулять по вѣтру съ распущенными парусами! Что касается до письма Роланда, я ожидалъ, что въ немъ будетъ и радость и торжество; радости не было, а торжество, хотя и было, но спокойное, серьезное и сдержанное!. Въ согласіи стараго солдата на желаніе сына, въ полномъ сочувствіи къ побужденіямъ, столько сроднымъ его собственной натурѣ, пробивалась видимая грусть: казалось даже, онъ какъ, будто-бы принуждалъ себя къ этому согласію. Нисколько разъ перечитавъ это письмо, я едва разгадалъ чувства Роланда въ то время, какъ онъ писалъ его. Теперь, по прошествіи столького времени, я вполнъ понимаю ихъ. Пошли онъ въ огонь сына мальчикомъ свѣжимъ въ жизни, не знающимъ зла, исполненнымъ чистымъ энтузіасмомъ его собственного юношеского пыла, онъ со всею радостью солдата заплатилъ-бы эту дань своему отечеству; но здѣсь онъ видѣлъ гораздо-менѣе увлеченіе, нежели желаніе искупленія; и съ этою мыслью допускалъ предчувствія, которыя иначе и не имѣли-бы мѣста, такъ что по концу письма можно было подумать, что его писалъ не воинственный Роландъ, а робкая, нѣжная мать. Онъ совѣтовалъ и умолялъ не пренебрегать никакою предосторожностью, убѣждая сына, что лучшіе солдаты всегда были и самые-благоразумные: и это писалъ пылкій ветеранъ, который, во главѣ охотниковъ, влѣзъ на стѣну при ***, съ саблею въ зубахъ!
Но каковы-бы ни были его предчувсівія, Роландъ, получивъ письмо сына, поспѣшилъ исполнить его желаніе, выхлопоталъ ему чинъ въ одномъ изъ дѣйствующихъ въ Индіи полковъ; патентъ, написанный на имя сына, съ приказаніемъ отправиться къ полку какъ можно скорѣе, былъ приложенъ при письмѣ.
Вивіенъ, показывая мнѣ на имя, написанное въ патентѣ, воскликнулъ:
-- Да, теперь я опять могу носить это имя, и оно будетъ священно для меня! Оно поведетъ меня къ славѣ, или мой отецъ, не стыдясь меня, прочтетъ его на моей могилѣ!