Въ одномъ изъ придѣловъ старой готической церкви, между почернѣвшими могильными камнями героевъ Акры и Азенкура, новая плита напоминаетъ о кончинѣ Герберта де-Какстонъ, простою надписью:
Онъ умеръ на полѣ чести;
Отечество оплакало его,
Отецъ его утѣшился.
Прошли года съ-тѣхъ-поръ, какъ положена здѣсь эта плита, и мало-ли какія перемѣны сдѣлались въ томъ уголкѣ земли, гдѣ вращается нашъ маленькій міръ. Красивые покои построены среди развалинъ; веселыя поля, засѣянныя хлѣбомъ, замѣнили необозримыя грустныя болота. Земля содержитъ болѣе фермеровъ, нежели встарину вмѣщала вассаловъ, сходившихся подъ знамена ея бароновъ, и Роландъ съ высоты своей башни можетъ озирать владѣнія, съ каждымъ годомъ болѣе и болѣе отнимаемыя отъ безплодной пустыни, въ увѣренности, что плугъ скоро покоритъ ему участокъ, много-лучшій тѣхъ, какими его феодальные предки бывали когда-нибудь обязаны своему мечу. Веселость, убѣжавшая отъ развалинъ, опять сдѣлалась обычнымъ гостемъ нашей залы: богатый и бѣдный, большой и малый, всѣ привѣтствовали возрожденіе старого дома изъ праха разрушенія. Всѣ сны юности роландовой осуществились, но это не такъ радуетъ его, какъ мысль, что его сынъ наконецъ сдѣлался достойнымъ его рода, и надежда, что уже не будетъ между ними бездны за земнымъ предѣломъ, когда прошедшее и будущее сольются тамъ, гдѣ исчезаетъ время. Никогда не бывалъ забываемъ утраченный! Никогда имя его не произносилось безъ слезъ на глазахъ, и каждое утро поселянинъ, идя на работу, встрѣчалъ Роланда, выходившаго изъ низкой двери часовни. Никто не дерзаетъ слѣдовать за нимъ, или мѣшаться въ его торжественныя размышленія, потому-что-тамъ, передъ этой плитою, онъ молится, и воспоминаніе о покойномъ составляетъ какъ бы долю его общенія съ небомъ. Но походка старика все еще тверда, взглядъ его бодръ, и по его выраженію вы согласитесь, что не было пустого самохвальства въ словахъ: "отецъ его утѣшился." Вы, которые сомнѣваетесь, чтобы христіанское смиреніе могло совмѣстить въ себѣ такую римскую твердость, подумайте, каково было бояться за сына постыдной жизни, и потомъ спрашивайте, можетъ-ли быть для отца такимъ ужаснымъ горемъ славная смерть сына!
Прошли еще года: двѣ хорошенькія дочки играютъ на колѣняхъ у Бланшь, или ползаютъ вокругъ кресла Остинова, терпѣливо ожидая его поцѣлуя, когда онъ подниметъ глаза съ Большого сочиненія, которое, теперь почти приходитъ къ концу, или, если входитъ въ комнату Роландъ, забываютъ свою скромность, и, не обращая вниманія на ужасное рарае! кричатъ, что хотятъ на качели, или требуютъ, чтобъ имъ въ пятидесятый разъ разсказали балладу "Chevу-Chase."
Я съ своей стороны радъ всѣмъ благамъ, которыя посылаютъ мнѣ боги, и доволенъ Дѣвочками, у которыхъ глаза матери; но Роландъ, неблагодарный, начинаетъ ворчать на то, что мы пренебрегаемъ правами мужского поколѣнія. Онъ не знаетъ, сложить-ли вину на Скилля, или на насъ; быть-можетъ онъ даже предполагаетъ между нами заговоръ, чтобы сдѣлать женщинъ представительницами воинственного рода де-Какстонъ! Кто-бы тутъ ни былъ виноватъ, грустный пробѣлъ въ прямой линіи родословной наконецъ пополненъ: миссисъ Примминсъ опять влетаетъ или, вѣрнѣе, вкатывается (по движенію, свойственному тѣламъ шарообразнымъ и сферическимъ) въ комнату моего отца, съ словами:
-- Сэръ, сэръ: мальчикъ!
Сдѣлалъ-ли въ это время мой отецъ вопросъ, столько затрудняющій метафизиковъ-изслѣдователей: "что такое мальчикъ?" не знаю; я скорѣе предполагаю, что ему не осталось досуга на такой отвлеченный вопросъ, потому-что весь домъ кинулся на него, а матушка съ силою бури, свойственной особенно элементамъ женского духа, рода бури съ солнечнымъ свѣтомъ средняго между смѣхомъ и слезами, подняла его, и унесла съ собою взглянуть на новорожденного. Съ этого дня прошло нѣсколько мѣсяцевъ. Зимній вечеръ. Мы всѣ сидимъ въ залѣ, которая опять сдѣлалась вашимъ обычнымъ мѣстопребываніемъ, съ-тѣхъ-поръ, какъ ея расположеніе позволяетъ каждому изъ насъ заниматься въ ней, не мѣшая другому. Большія ширмы отдѣляютъ ту ея часть, гдѣ сидитъ отецъ за своими учеными занятіями; скрытый отъ насъ этой непроницаемой стѣною, онъ занятъ окончаніемъ краснорѣчивого заключенія, которое должно удивить свѣтъ, если когда-нибудь, по особенной милости неба, наборщики кончатъ печатаніе "Исторіи человѣческихъ заблужденій." Въ другой уголъ забился дядя: онъ одной рукой мѣшаетъ кофе въ чашкѣ, столько лѣтъ тому назадъ подаренной ему матерью, и по какому-то чуду избѣжавшей общей участи своей хрупкой собратіи, въ другой его рукѣ волюмъ Ливенгу; но несмотря на всѣ достоинства произведенія чародѣя-Шотландца, взглядъ его устремленъ не на книгу. На стѣнѣ, надъ нимъ, виситъ изображеніе сэра Герберта де-Какстонъ, воинственного сверстника Сиднея и Драка; подъ этимъ изображеніемъ Poландъ повѣсилъ шпагу своего сына и письмо съ извѣстіемъ о его кончинѣ, за стекломъ и въ рамѣ: шпага и письмо стали послѣдними, не менѣе другихъ уважаемыми, пенатами башни; сынъ сдѣлался предкомъ.
Неподалеку отъ дяди сидитъ мистеръ Скилль, занятый френологическими наблюденіями надъ слѣпкомъ съ черепа островитянина, отвратительного подарка, который, вслѣдствіе ежегодного его требованія, я привезъ ему вмѣстѣ съ чучелой "уомбата" и большой пачкой сарсапарели (для успокоенія его паціентовъ, я обязанъ затѣтить въ скобкахъ, что черепъ и уомбатъ, животное, занимающее средину между маленькимъ поросенкомъ и только-что родившимся ягненкомъ, были уложены особо отъ сарсапарели). Далѣе стоитъ открытое, но ни кѣмъ не занятое, новое фортепіано, подъ которое, передъ тѣмъ какъ отецъ подалъ знакъ, что принимается за Большое сочиненіе, мать моя и Бланшь усиливались заставить меня спѣть съ ними пѣсню "про ворону и про ворона": старанье это осталось тщетно, несмотря на всѣ лестныя увѣренія ихъ, что у меня прекрасный басъ, и что надо мнѣ только выучиться владѣть имъ. Ксчастію для слушателей, это попеченіе нынѣ отложено. Матушка не на-шутку занята вышиваньемъ по послѣдней модѣ краснощекаго трубадура, играющаго на лютнѣ подъ балкономъ цвѣта семги: обѣ дѣвочки съ вниманіемъ смотрятъ на трубадура, спозаранку, боюсь я, влюбленныя въ него; мы съ Бланшь уединились въ уголъ, по странному какому-то предположенію, увѣренные, что насъ не видитъ никто; въ углу-же стояла колыбель новорожденного. Но это, право, не наша вина: этого требовалъ Роландъ; да и славное-же такое дитя, никогда не кричитъ; такъ, по-крайней-мѣрѣ, говорятъ Бланшь и матушка; какъ бы то ни было, оно не кричитъ сегодня. Въ-самомъ-дѣлъ этотъ ребенокъ -- сущее чудо! онъ какъ-будто зналъ горячее желаніе нашихъ сердецъ, и, чтобъ исполнить его, явился на свѣтъ; сверхъ того, съ-тѣхъ-поръ, какъ Роландъ, вопреки всякому обычаю, не позволивъ ни матери, ни кормилицъ, ни иному существу женского рода, держать его на рукахъ во время крестинъ, наклонилъ надъ новымъ христіаниномъ свое смуглое, мужественное лицо, напоминая собою орла, спрятавшаго ребенка въ гнѣздо и осѣнявшаго его крыльями, боровшимися съ бурей,-- съ-тѣхъ-поръ, говорю, мои новорожденный, названный Гербертомъ, казалось, узнавалъ больше Роланда, нежели кормилицу или даже мать, какъ-будто понимая, что, давъ ему имя Герберта, мы хотѣли еще разъ дать Роланду сына. Какъ-только старикъ подходитъ къ нему, онъ улыбается и протягиваетъ къ нему свои рученки: тогда я и его мать отъ удовольствія пожимали другъ другу руку, но не ревновали ребенка къ дядѣ.