Тривеніонъ и Эллиноръ, послѣ столькихъ лѣтъ мученій, безпокойствъ и честолюбивыхъ замысловъ, болѣе и болѣе сближавшіеся и впервые узнавшіе прелесть уединенной, домашней жизни, были-бы прекрасною темою элегіи для любого Тибулла.
Но тѣмъ-же временемъ другая любовь, молодая, которой не нужно было вытирать чорныхъ страницъ изъ своего прошедшаго, употребила съ пользой прекрасное лѣто.
"Весьма близки два сердца, между которыми нѣтъ хитростей", говоритъ пословица, приписываемая Конфуцію. О, вы, дни яснаго солнечного свѣта, отраженіе насъ самихъ,-- мѣста, освященныя взглядомъ, звукомъ, улыбкой, многозначительнымъ безмолвіемъ; золотое время, когда каждый день болѣе и болѣе раскрывалъ передо мною эту натуру нѣжную и робкую, любезную и серьезную, столько пріученную къ привязанности и, благодаря размышленіямъ и уединенію, столько полную той поэзіи, которая скрашиваетъ самыя-простыя обязанности домашняго быта и обращаетъ обыденныя дѣла жизни въ какую-то музыку! Здѣсь рожденіе и состояніе соотвѣтствовали другъ другу; мы сходились во всемъ: и въ притязаніяхъ нашихъ, и во вкусахъ, и въ цѣляхъ; мы одинаково жаждали дѣятельности, но рады были найдти ее вокругъ себя, не завидуя богатымъ и сильнымъ; каждый изъ насъ, по своей природной наклонности, смотрѣлъ на свѣтлую сторону жизни, и находилъ отрадные источники и свѣжую зелень тамъ, гдѣ глаза, привыкшіе только къ городамъ, нашли-бы только пески и миражъ. Покуда я вдали (какъ и слѣдуетъ мужчинѣ) былъ занятъ трудомъ, который, миря съ судьбою, даетъ сердцу время забыть объ утратахъ, и узнать цѣну любви, въ ея настоящемъ смыслѣ, условливаемомъ дѣйствительною жизнію, передъ роднымъ порогомъ росло молодое дерево, которому суждено было осѣнить этотъ кровъ своими вѣтвями, и усладить мое существованіе своимъ благоуханіемъ.
Общая молитва тѣхъ, кого я покидалъ, заключалась въ томъ, чтобы небо послало мнѣ эту награду; и каждый изъ нихъ, по-своему, содѣйствовалъ къ тому, чтобы сдѣлать это прекрасное существо способнымъ радовать и утѣшать того, кто хотѣлъ и охранять и любить его. Роландъ далъ ей это глубокое, строгое понятіе о чести, мужское по силѣ, женское по утонченности. Ему-же была обязана она своимъ сочувствіемъ ко всему высокому въ поэзіи и въ природѣ: глазъ ея блестѣлъ, когда она читала о Баярѣ, стоявшемъ на мосту и спасавшемъ цѣлую армію, или плакалъ надъ страницею, гдѣ была повѣсть о Сиднеѣ, отнимавшемъ ковшъ съ водою отъ горячихъ устъ. Уже-ли инымъ такое направленіе покажется не приличнымъ женщинѣ? Нѣтъ, мнѣ дайте женщину, которая можетъ отвѣчать на всѣ благородные помыслы мужчины! Но тотъ-же глазъ, подобно Роландову, останавливался на каждой частичкѣ безграничной красоты природы. Никакой ландшафтъ не казался ей тѣмъ-же сегодня, чѣмъ былъ вчера, тѣнь отъ лѣсовъ измѣняла видъ болотъ; полевые цвѣты, пѣніе какой-нибудь птички, прежде не слышанное, разнообразили ея безъискуственныя впечатлѣнія. Уже-ли нѣкоторые найдутъ этотъ источникъ удовольствія черезъ-чуръ простымъ или пошлымъ? Пусть кажется онъ такимъ тѣмъ, которымъ нужны возбудительныя средства городской жизни! Но если-же мы рады проводить такимъ образомъ все наше время, стало есть въ нашихъ вкусахъ особенная наклонность не признавать въ природѣ однообразія.-- Все это было дѣло роландово; отецъ, съ своей предусмотрительной мудростью, прибавилъ къ этимъ наклонностямъ на-столько познаній, заимствуемыхъ изъ книгъ, чтобъ сдѣлать ихъ привлекательнѣе, и чтобы къ прирожденному пониманію красоты и добра присоединить то образованіе, которое беретъ отъ красоты ея самую-тонкую сторону и обращаетъ хорошее въ лучшее, потому-что возвышаетъ точку зрѣнія: познаній ея доставало на то, чтобы сочувствовать умственнымъ вопросамъ, но не достало-бы на то, чтобы оспоривать чье-нибудь личное мнѣніе. Словомъ, объ ея природныхъ наклонностяхъ и пріобрѣтенномъ ею я выражусь словами поэта: "въ ея глазахъ были прекрасные сады, въ ея умѣ избранныя книги!" И все-таки, о мудрый Остинъ, и ты, Роландъ, поэтъ, не написавшій въ жизни ни одного стиха, ваше дѣло было-бы неполно, если-бы не помогла вамъ женищина, и моя мать не научила той, изъ которой хотѣла сдѣлать себѣ дочь, всѣмъ домашнимъ добродѣтелямъ, любви къ ближнему, кроткимъ словамъ, отвращающимъ гнѣвъ и горе, ангельскому снисхожденію къ грубымъ проступкамъ мужчины, и тому терпѣнію, которое умѣетъ выждать время, и, не ссылаясь на права женщины, покоряетъ насъ, восхищенныхъ, невидимому игу.
Помнишь-ли ты, моя Бланшь, тотъ чудный лѣтній вечеръ, когда желанія и клятвы, давно выражавшіяся глазами, наконецъ упали съ устъ? Жена моя! подойди ко мнѣ, посмотри на меня, покуда я пишу: что это!... твои слезы залили страницу! Развѣ это не слезы счастья, Бланшь? Скажемъ ли мы свѣту еще что-нибудь? Ты права, моя Бланшь, слова не должны осквернятъ мѣсто, куда упали этѣ слезы!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
И я охотно-бы кончилъ здѣсь; но увы! увы! почему не могу я еще по сю сторону могилы раздѣлить всѣ наши надежды съ тѣмъ, кого мы до самого дня моей сватьбы ожидали съ такою увѣренностью, и кто долженъ былъ явиться къ домашнему очагу занять мѣсто, теперь для него очищенное,-- удовлетворенный славой и готовый къ мирному счастью, на которое ему дали право долгіе годы раскаянія и испытаній.
Роковое извѣстіе о его кончинѣ пришло еще на первомъ году моей женитьбы, вскорѣ послѣ отчаянного его подвига въ славномъ дѣлѣ, покрывшаго его новыми лаврами, и въ то самое время, когда мы, въ тщеславномъ ослѣпленіи человѣческой гордости, болѣе всего считали себя счастливыми. Краткое поприще кончилось. Онъ умеръ, какъ, безъ-сомнѣнія, желалъ умереть, на исходѣ дня, навсегда достопамятнаго въ лѣтописяхъ той страны, которую мужество, не допускающее ни какихъ сравненій, присоединило къ престолу Англіи. Онъ умеръ въ объятіяхъ Побѣды, и послѣдняя его улыбка упала на благородного вождя, который даже въ этотъ часъ не могъ остановить своего торжественное шествія для жертвы, брошенной Побѣдой на кровавомъ пути.
-- Одну милость,-- пробормоталъ умирающій: -- у меня дома отецъ, онъ тоже солдатъ. Въ моей палаткѣ мое завѣщаніе: я отдаю ему все, и онъ можетъ взять все не стыдясь. Этого не довольно! Напишите къ нему вы, своей рукою, и скажите, какъ сынъ его умеръ.
Герой исполнилъ эту просьбу, и его письмо для Роланда дороже длинныхъ свитковъ родословного дерева. Природа взяла свое, и предки уступили мѣсто сыну.