-- Подъ тѣмъ условіемъ, какъ сказалъ батюшка,-- замѣтилъ я нерѣшительно: -- за очагъ и алтарь.
-- И даже въ этомъ случаѣ,-- замѣтилъ отецъ,-- присоедини щитъ къ мечу!-- и по другую сторону ребенка онъ положилъ роландову Библію, омоченную столькими святыми слезами.
Всѣ мы стояли вокругъ юного существа, сосредоточивавшаго въ себѣ столько надеждъ и опасеній, рожденного для битвы жизни, будь это въ войнѣ или въ мирѣ. Младенецъ, не знавшій, что сковало уста наши молчаніемъ и вызвало на глаза слезы, самъ отъ себя оставилъ блестящую игрушку, и обнялъ своими рученками Роланда.
-- Гербертъ!-- шепталъ старикъ, а Бланшь тихонько вынула шпагу, но оставила Библію.
КОНЕЦЪ
"Москвитянинъ", чч. 3--5, 1850.