-- Отъ правды родится необходимость въ нѣкоторомъ родѣ справедливости и закона. Уважая храбрость воина и правду въ каждомъ человѣкѣ, люди начинаютъ воздавать честь старикамъ, избраннымъ для храненія справедливаго суда между ними. Такимъ образомъ установляется законъ.
-- Да вѣдь первые-то законодатели были жрецы,-- сказалъ отецъ.
-- Я къ этому приду, милостивые государи, продолжалъ дядя.-- Откуда желаніе чести, если не отъ необходимости отличиться -- другими словами -- усовершенствовать свои способности для пользы другихъ, хотя человѣкъ и ищетъ похвалы людей, не подозрѣвая такого послѣдствія? Но это желаніе чести неугасаемо, и человѣкъ желаетъ перенести награду свою даже за предѣлы гроба. Поэтому, тотъ, кто больше другихъ убилъ львовъ и враговъ, естественно вѣритъ, что въ другомъ мірѣ ему достанутся лучшіе участки для его охоты и лучшія мѣста за небесными пирами. Природа, во всѣхъ дѣйствіяхъ своихъ, внушаетъ ему мысль о власти невидимой, а чувство чести, т. е. желаніе славы и наградъ, заставляетъ его искать одобренія этой невидимой власти. Отсюда -- первая мысль о религіи. Въ предсмертныхъ пѣсняхъ, которыя поетъ дикій, когда его привязываютъ къ мучительному столбу, онъ, пророческими гимнами, разсказываетъ будущія почести и награды небесныя. Общество идетъ впередъ. Начинаютъ строить хижины: устанавливается собственность. Кто богаче, тотъ сильнѣе. Власть становится почтенна. Человѣкъ ищетъ чести, связанной съ властью, основанной на владѣніи. Такимъ образомъ, поля обработываются; плоты переплываютъ рѣки, одно племя заводитъ торгъ съ другимъ. Возникаетъ торговля и начинается просвѣщеніе. Милостивые государи, то, что кажется всего меньше связано съ честью, въ наше настоящее время, ведетъ свое начало отъ правилъ чести. И такъ, честь есть основаніе всякаго успѣха въ усовершенствованія человѣчества.
-- Вы говорили, какъ ученый, братъ,-- сказалъ мистеръ Какстонъ, съ изумленіемъ.
-- Да, милостивые государи,-- продолжалъ капитанъ, съ тою же непоколебимою увѣренностью; -- возвращаясь ко временамъ варварства, я возвращаюсь къ истиннымъ началамъ чести. Потому именно, что эта кругленькая штучка не имѣетъ вещественной цѣны, она становятся безцѣнна; только поэтому, она и есть доказательство заслуги. Гдѣ же была бы моя заслуга, еслибъ я могъ ею купить опять мою ногу, или промѣнять ее на сорокъ тысячъ фунтовъ стерлинговъ дохода? Нѣтъ, вотъ въ чемъ ея цѣна: когда я надѣну ее на грудь, люди скажутъ: "этотъ старикъ не такъ безполезенъ, какъ можно подумать; онъ былъ одинъ изъ тѣхъ, которые спасали Англію и освободили Европу." Даже тогда, когда я ее прячу (тутъ дядя Роландъ поцѣловалъ свою медаль, привязалъ ее опять къ ленточкѣ, и всунулъ въ прежнее мѣсто), и не видитъ ея ни одинъ чужой глазъ, цѣна ея возвышается мыслью, что отечество мое не унизило древнихъ, истинныхъ началъ чести, и не платитъ воину, сражавшемуся за него, тою же монетою, какою вы, мистеръ Джэкъ, платите вашему сапожнику. Да, милостивые государи! Храбрость есть первая добродѣтель, порожденная честью, первый исходный пунктъ безопасности народовъ и ихъ просвѣщенія; поэтому мы, милостивые государи, совершенно правы, что предохраняемъ хоть эту добродѣтель, отъ денежнаго оскверненія, отъ этихъ разсчетовъ, составляющихъ не добродѣтели образованности, а пороки, отъ нея происшедшіе.
Дядя Роландъ замолчалъ; потомъ налилъ свою рюмку, всталъ и торжественно сказалъ:
-- Послѣдній тостъ, господа! Умершимъ за Англію!
ГЛАВА III.
-- Право, мой другъ, вамъ надо выпить это. Ты вѣрно простудился: ты чихнулъ три раза сряду.
-- Это отъ того, матушка, что я понюхалъ табаку изъ табакерки дяди Роланда, только ради этой чести, понимаете?