-- А дочь? отъ чего онъ не привезъ ея сюда?
-- Она осталась во Франціи. Онъ все сбирается за ней, и мы обѣщали навестить ихъ въ Кумберландѣ. Ахъ, Боже мои! вѣдь бьетъ двѣнадцать! Трава-то совсѣмъ простыла!
-- Еще одно слово, матушка, одно только слово. Батюшкино сочиненье... скажите, онъ продолжаетъ писать?
-- Да, да! продолжаетъ!-- отвѣчала матушка, сложивъ ручки; онъ прочитаетъ вамъ его, онъ и мнѣ его читаетъ.... Ты все хорошо поймешь.... Какъ мнѣ всегда хотѣлось, чтобы свѣтъ узналъ твоего отца и гордился имъ, какъ мы имъ гордимся, какъ мнѣ этого хотѣлось! Видишь ли, Систи, если бъ онъ женился на той знатной дѣвушкѣ, то вѣрно бы сталъ извѣстенъ, одушевясь желаніемъ славы; а я могла только сдѣлать его счастливымъ, и не могла ему дать славы!
-- Все-таки онъ послушался васъ, наконецъ?
-- Меня? нѣтъ не меня,-- отвѣчала матушка, качая головою и кротко улыбаясь; -- развѣ дяди Джака, который,-- говорю это съ удовольствіемъ,-- совсѣмъ имъ завладѣлъ.
-- Завладѣлъ, матушка! Берегитесь вы, пожалуйста, дяди Джака; онъ всѣхъ насъ когда-нибудь задушитъ въ какой-нибудь угольной рудѣ, или взорветъ на воздухъ, вмѣстѣ съ большой національной компаніей, составившейся для дѣланія пороху изъ чайныхъ листьевъ.
-- Какой злой!-- сказала матушка, засмѣявшись; потомъ, взявъ свою свѣчу и пока, заводилъ часы, сказала задумчиво:
-- Джакъ очень свѣдущъ и очень, очень, искусенъ.... Вотъ кабы мы могли, Систи, нажить состояніе для тебя!
-- Матушка, вы меня пугаете! надѣюсь, что вы шутите?