-- А если бъ мой братъ умѣлъ его прославить передъ свѣтомъ?
-- Вашего брата хватитъ на то, чтобы потопить всѣ корабли въ Ла-Маншѣ,-- возразилъ я съ явнымъ неуваженіемъ.
Но не успѣлъ я выговорить эти слова, какъ уже раскаялся и, обнявъ обѣими руками мать, старался сгладить поцѣлуями неудовольствіе, мною нанесенное.
Оставшись одинъ въ моей горенкѣ, гдѣ нѣкогда сонъ мой былъ такъ глубокъ и миренъ, я будто лежалъ на самой жесткой соломѣ. Я ворочался съ боку на бокъ и не могъ уснуть. Я всталъ, надѣлъ халатъ, зажегъ свѣчу, и сѣлъ за столъ подъ окошко. Прежде всего я задумался надъ этимъ неконченнымъ очеркомъ молодости моего отца, неожиданно передо мною нарисованномъ, потомъ сталъ довершать самъ недостающее, воображая, что эта картина изъяснитъ мнѣ все, что такъ часто смущало мои предположенія. Я понималъ, съ помощью какого-то тайнаго сочувствія моей личной природы (опытомъ я еще не могъ узнавать людей), я отгадывалъ, какъ пылкій, пытливый умъ, не найдя отвѣта на первую, глубокую страсть, погрузился въ занятія, пассивно и безъ цѣли. Я понималъ, какъ для человѣка, предавшагося лѣнивой нѣгѣ счастливаго, хотя и лишеннаго восторговъ любви, супружества, могли пройти въ ученомъ уединеніи цѣлые года, въ объятіяхъ тихой, заботливой подруги, неспособной возбудить дѣятельность ума, по своей природѣ созерцательнаго. Я понялъ также, почему, когда отецъ вошелъ въ зрѣлыя лѣта, время, въ которое во всѣхъ говоритъ честолюбіе, и въ немъ заговорилъ давно-умолкшій голосъ, и умъ его, наконецъ освободясь отъ тяжелаго гнета неудачъ и разочарованія, еще разъ, какъ въ цвѣтущей молодости, увлекся единственной любовницей генія: славой!
И какъ я сочувствовалъ торжеству моей матери! Припоминая прошедшее, я видѣлъ, какъ она вкрадывалась въ сердце моего отца,-- какъ то, что прежде было снисходительностью, обратилось въ самоотверженіе, какъ привычка и несчетныя проявленія нѣжности въ жизни домашней замѣнили, для человѣка добраго, то чувство, котораго не было у ученаго.
Я подумалъ потомъ о старомъ, сѣдомъ воинѣ, съ его орлинымъ взоромъ, развалившейся башней и пустыми полями, и увидалъ передъ собою его гордую молодость, рыцарскую, блуждавшую по развалинамъ, или задумывавшуюся надъ старой родословной. И этотъ сынъ, обездоленный,-- за какую непонятную обиду?.... Меня одолѣвалъ ужасъ; и эта дѣвушка, овечка,-- его сокровище, его все? Хороша ли она собою? голубые глаза у ней, какъ у моей матери, или римскій носъ и черныя, дугообразныя брови, какъ у капитана Роланда! Я мечталъ, мечталъ и мечталъ.-- Свѣтъ мѣсяца становился ярче и спокойнѣй; свѣча погасла; мнѣ показалось, что я летаю въ воздушномъ шарѣ, вмѣстѣ съ дядей Джакомъ и только что свалился въ Чермное море, какъ вдругъ знакомый голосъ няни Примминсъ воззвалъ меня къ дѣйствительности, словами: "Боже ты мой! Дитя-то, видно, всю ночь не ложилось въ постель!"
ГЛАВА IV.
Наскоро одѣвшись, я поспѣшилъ сойти внизъ, потому что мнѣ хотѣлось навѣстить мѣста моихъ прежнихъ воспоминаній: -- клумбу, гдѣ были насажены мною анемоны и крессъ-салатъ, дорожку къ персиковымъ деревьямъ, прудъ, гдѣ я удилъ карасей и окуней.
Вошедъ въ залу, я нашелъ дядю Роланда въ большомъ затрудненіи. Служанка мыла порогъ изъ сѣней: она была неуклюжа и отъ природы, а женщина становится еще неуклюжѣе, когда ей стукнетъ сорокъ лѣтъ!-- и такъ, она мыла порогъ, стоя задомъ къ капитану, а капитанъ, который, вѣроятно, обдумывалъ вылазку, удивленный, смотрѣлъ на предстоявшее препятствіе и громко покашливалъ. Къ несчастію, служанка была глуха. Я остановился, чтобы посмотрѣть, какъ дядя Роландъ выпутается изъ этой дилеммы.
Убѣдившись въ томъ, что его кашель не поведетъ ни къ чему, дядя съежился, какъ только могъ, и скользнулъ вдоль лѣвой стѣны: въ эту минуту, служанка вдругъ повернулась направо, и этимъ движеніемъ совершенно загородила узкій проходъ, сквозь который свѣтилъ лучь надежды для ея плѣнника. Дядя снялъ шляпу и, въ недоумѣніи, почесалъ себѣ лобъ. Въ это время служанка, быстрымъ поворотомъ, давъ ему возможность вернуться, отняла у него всѣ средства продолжать путь. Онъ быстро отступилъ, и показался ужъ на правомъ флангѣ непріятеля. Едва сдѣлалъ онъ это, служанка, не смотрѣвшая назадъ, поставила передъ собою тазъ съ водою, составлявшій средоточіе и главное орудіе ея операціи: такимъ образомъ, она воздвигла баррикаду, которой дядя мой, съ деревянной своей ногой, не могъ надѣяться преодолѣть. Капитанъ Роландъ возвелъ глаза къ небу, и я слышалъ, какъ онъ явственно произнесъ: -- Боже мой, еслибъ это созданіе было въ панталонахъ!