ГЛАВА IV.
Мы послали съ вечера занять необходимое число мѣстъ -- всего четыре (въ томъ числѣ мѣсто для миссиссь Примминсъ) въ публичной каретѣ, подъ фирмою Солнца, которая была заведена издавна для удобства окрестности населенія.
Это свѣтило, восходившее въ небольшомъ городкѣ, миляхъ въ семи отъ насъ, сперва описывало нѣсколько неопредѣленную орбиту между окрестными деревнями, потомъ уже выходило на большую дорогу освѣщенія, по которой и продолжало путь въ виду смертныхъ, съ величественной быстротою шести съ половиною миль въ часъ. Отецъ мой съ карманами, набитыми книгами и съ in guarto Джебена "о первобытномъ мірѣ" (для легкаго чтенія) подъ мышкой, мать съ небольшой корзинкой, наполненной сандвичами и бисквитами собственнаго печенія; миссиссъ Примминсъ, съ новымъ зонтикомъ, купленнымъ для этого случая,-- клѣткой, въ которой сидѣла канарейка,-- ея любимица не столько за голосъ, сколько за почтенныя лѣта, и съ трубочкой, которою она успѣшно ее кормила, и я: всѣ мы ждали у воротъ, готовясь привѣтствовать небеснаго гостя. Садовникъ, съ телѣжкой набитой ящиками и чемоданами, стоялъ не много поодаль; а человѣкъ, который долженъ былъ пріѣхать, лишь только мы найдемъ квартиру, взобрался на пригорокъ, съ тѣмъ, чтобы высмотрѣть восходъ ожидаемаго солнца и извѣстить насъ о его появленіи, посредствомъ условленнаго знака носовымъ платкомъ, привязаннымъ на палкѣ.
Старый домъ нашъ печально глядѣлъ на насъ во всѣ свои опустѣвшія окна. У порога и въ открытыхъ сѣняхъ валялись остатки соломы и сѣна, употребленныхъ на укладку, корзинки и ящики, осмотрѣнные и потомъ оставленные за негодностью; другіе, перевязанные и сложенные въ кучу, которые долженъ былъ доставить человѣкъ; двѣ служанки, которымъ было отказано и которыя стояли на половинѣ дороги между домомъ и калиткой сада, перешептываясь и усталыя, какъ будто бы не спали онѣ нѣсколько недѣль сряду:-- все давало этому зрѣлищу, обыкновенно спокойному и стройному, видъ какого-то грустнаго одиночества и запустѣнія. Какъ будто нашъ домашній геній упрекалъ насъ въ измѣнѣ. Я чувствовалъ, что предзнаменованія были не въ нашу пользу, и со вздохомъ отвернулся отъ мѣстъ, которыя покидалъ, потому что къ намъ уже подвигалась карета, во всемъ своемъ величіи. Какой-то человѣкъ, чрезвычайно важной наружности, не смотря на жаръ, закутанный въ теплую шинель и любившій, чтобъ его называли "смотрителемъ," сошелъ съ рыжей, золотистой лошади, и учтиво объяснилъ намъ, что осталось всего только три мѣста, два внутри и одно снаружи, которыми мы вольны располагать; остальныя были заняты еще недѣли за двѣ до того, когда были получены наши требованія.
Зная, что миссиссъ Примминсъ была необходима моимъ родителямъ (тѣмъ болѣе, что она когда-то жила въ Лондонѣ и хорошо знала тамошніе обычаи), я предложилъ ей занять наружное мѣсто, а самъ рѣшился предпринять путь пѣшкомъ -- давній и первобытный способъ перемѣщенія, имѣющій свою пріятную сторону для молодого человѣка, одареннаго крѣпкимъ сложеніемъ тѣла и веселымъ расположеніемъ духа. Уже протянувшаяся рука смотрителя не дала моей матери времени противиться моему предложенію, на которое батюшка изъявилъ свое согласіе безмолвнымъ пожатіемъ моей руки. Давъ обѣщаніе отыскать изъ въ гостинницѣ, близъ Стрэнда, которую имъ хвалилъ мистеръ Скиль за особенную опрятность и спокойствіе, и въ послѣдній разъ махнувъ рукой въ знакъ прощанія съ матерью, продолжавшей высовать въ окно добродушное свое лицо во все время, покуда карета не скрылась въ облакѣ, подобно колесницамъ Омировыхъ героевъ, я вошелъ въ домъ, уложилъ кое-какія необходимыя вещи въ котомку, нѣкогда припадлежавшую моему дѣду (отцу моей матери), которую я нашелъ въ чуланѣ, взвалилъ ее на плечи и, взявъ въ руки здоровую палку, отправился въ великій городъ, такимъ быстрымъ шагомъ, какъ будто путь мой лежалъ не дальше сосѣдней деревни. Вотъ почему, часамъ къ двѣнадцати я усталъ и проголодался; и увидавъ возлѣ дороги одну изъ тѣхъ веселенькихъ гостинницъ, которыя принадлежатъ исключительно Англіи, и, благодаря желѣзнымъ дорогамъ, скоро будутъ причислены къ явленіямъ допотопнымъ, сѣлъ за столъ подъ стрижеными липами, отстегнулъ свою котомку и потребовалъ свою скромную трапезу, съ достоинствомъ человѣка, который въ первый разъ самъ заказываетъ себѣ обѣдъ и платитъ изъ собственнаго кармана.
Между тѣмъ какъ я занялся ломтемъ свинаго сала и кружкой пива, два пѣшехода, пришедшіе по одной дорогѣ со мной, остановились, разомъ взглянули на предметъ моихъ занятій и, безъ сомнѣнія, увлеченные моимъ примѣромъ, сѣли подъ тѣми же деревьями, но за другимъ концомъ стола. Я осмотрѣлъ вновь прибывшихъ съ любопытствомъ, свойственнымъ моему возрасту.
Старшему могло быть лѣтъ тридцать, хотя глубокія морщины и лицо, вѣроятно нѣкогда цвѣтущее, а теперь довольно блѣдное, обличавшее труды, заботу, или утомленіе отъ неправильной жизни, старѣли его на видъ: наружность не говорила особенно въ его пользу. Въ одеждѣ его пробивалась какая-то претензія, не приставшая къ пѣшеходу: сертукъ его былъ узокъ и подложенъ ватой; двѣ огромныя булавки, соединенныя цѣпочкой, украшали крутой, атласный, голубой галстукъ, усѣянный желтыми звѣздами; его руки были покрыты очень грязными перчатками, когда-то соломеннаго цвѣта и играли тростью изъ китоваго уса, съ огромнымъ набалдашникомъ, что придавало трости видъ кистеня; когда онъ снялъ бѣлую шляпу, совершенно истертую, и сталъ заботливо и осторожно вытирать ее правымъ рукавомъ, множество правильныхъ кудрей разомъ обличило старанія искусства и плоды человѣческихъ рукъ. Парикъ его, котораго нельзя было не замѣтить (въ родѣ того, въ коемъ, на простонародныхъ картинкахъ, изображается Георгъ IV, въ молодости), низко спускался на лобъ и потокъ страшно подымался на макушкѣ; онъ былъ намазанъ масломъ и къ нему пристало немалое количество пыли, а масло и пыль въ равной степени оставили слѣды на лбу и щекахъ его хозяина. Сверхъ этого, выраженіе его лица было частію нахально и беззаботно; что-то насмѣшливое проглядывало въ углахъ его глазъ.
Младшій былъ, повидимому, моихъ лѣтъ и развѣ годомъ или двумя меня старше -- судя, впрочемъ, по его гибкому, мускулистому сложенію, а не по ребяческому очертанію лица. Но это лицо, хотя ребяческое, не могло не обратить на себя вниманіе самаго безстрастнаго наблюдателя. Оно не только было смугло, какъ цыганское, но и имѣло характеръ цыганскій: большіе блестящіе глаза, черные, какъ смоль, волосы, длинные и волнистые, но не кудрявые, орлиныя и тонкія черты; когда юноша говорилъ, онъ показывалъ зубы ослѣпительной бѣлизны, подобной жемчугу. Нельзя было не удивляться его замѣчательной красотѣ; но это лицо носило отпечатокъ хитрости и дикости, вложенныхъ враждой съ обществомъ въ черты того племени, которое онъ мнѣ напоминалъ. Со всѣмъ этимъ, въ молодомъ странникѣ было и что-то такое напоминавшее джентельмена. Онъ былъ одѣтъ въ плисовой охотничьей курткѣ или, пожалуй, коротенькомъ фракѣ, подпоясанномъ широкимъ ремнемъ, широкихъ бѣлыхъ панталонахъ и фуражкѣ, которую небрежно бросилъ на столъ, когда утиралъ потъ съ лица,-- съ нетерпѣніемъ и даже гордостью отвернувшись отъ своего товарища. Онъ окинулъ меня быстрымъ и внимательнымъ взглядомъ своихъ пронзительныхъ глазъ, потомъ растянулся на скамейкѣ и, казалось, дремалъ или мечталъ, покуда, вслѣдствіе приказанія его спутника, столъ былъ уставляемъ всѣми холодными мясами, какія только были въ гостинницѣ.
-- Говядина,-- сказалъ его товарищъ, вставляя лорнетъ въ правый глазъ, говядина; что это за говядина!-- Ягненокъ; -- старенекъ,-- сыроватъ; -- баранина.... пфу!.... Пирогъ; -- суховатъ.-- Телятина; -- нѣтъ, свинина..-- Виноватъ! Чего вы хотите?
-- Берите себѣ,-- отвѣчалъ молодой человѣкъ, съ ужимикой садясь за столъ и посмотрѣлъ съ презрѣніемъ на поданное мясо; потомъ, подождавши довольно долго, онъ отвѣдалъ и того, и другаго, и третьяго, подергивая плечаии и съ явными выраженіями неудовольствія. Вдругъ онъ поднялъ голову и спросилъ водки; и, къ моему недоумѣнію (совѣстно признаться), даже къ моему удивленію, онъ выпилъ съ полстакана этого яда, не разбавливая его ничѣмъ и съ такою миной, что должно было заключитъ, что онъ привыкъ къ нему.