Эвлинъ. Я повинуюсь вамъ. Я обманывалъ самаго себя. Ахъ! мнѣ казалось, что я любимъ... я, котораго юность почти увяла среди заботъ и нужды, котораго характеръ огрубѣлъ... котораго никто не можетъ любить... который бы никого не долженъ любить.
Клара (въ сторону.) Ахъ! если бы только я одна должна была страдать, одна переносить нищету!... Что отвѣчать... Эвлинъ!
Эвлинъ. Что, сударыня?
Клара. Альфредъ, я... я...
Эвлинъ. Отвергаете меня?
Клара. Да, все кончено. (Уходитъ.)
Эвлинъ. Что подумать! Еще вчера рука ея дрожала въ моей рукъ, и не прижимала ли она къ губамъ своимъ розу, которую я подарилъ ей, когда ей казалось, что на нее никто не смотритъ? Нѣтъ, то была сѣть, обманъ кокетки; потому что тогда я былъ бѣденъ какъ и сегодня. Надо мной станутъ смѣяться. Полно, ободримся! Презрѣніе кокетки можетъ уязвить только слабое сердце. Теперь, когда у меня нѣтъ болѣе привязанности, свѣтъ кажется мнѣ шашечнымъ столомъ, на которомъ я стану играть съ Фортуною. ( Входитъ Лордъ Глоссморъ и передъ нимъ лакей, который говоритъ:)
Я доложу сэръ Джону, лордъ. ( Эвлинъ беретъ журналъ.)
Глоссморъ. Секретарь! Гмъ! прекрасная погода, сударь. Есть ли какія нибудь новости на востокѣ!
Эвлинъ. Да, всѣ умные люди туда отправились.