Она имѣла одно преимущество предъ многими дѣвушками одинаковаго съ нею общественнаго положенія: она не была пріучена употреблять тѣ задатки культуры какіе Провидѣніе дало ей на безполезные пустяки что называются женскими талантами. Она не рисовала акварелью, не посвятила годы жизни на то чтобы наводить на вѣжливыхъ слушателей тоску италіянскими бравурами, которые всѣ могутъ слышать въ лучшемъ исполненіи отъ третьестепенныхъ пѣвицъ столичныхъ театровъ. Я боюсь что у нея не было другихъ женскихъ талантовъ кромѣ тѣхъ коими швеи и вышивальщицы зарабатываютъ себѣ насущный хлѣбъ. Этого рода работы она любила и была въ нихъ искусна.
Но не подвергаясь безплоднымъ мученіямъ учителей, Сесилія Траверсъ была обязана своему отцу примѣрнымъ выборомъ наставницы. Онъ имѣлъ предубѣжденіе противъ гувернантокъ по профессіи; и случилось такъ что въ его собственномъ кругу общества нашлась нѣкоторая мистрисъ Кампіонъ, женщина съ литературнымъ образованіемъ, мужъ коей занималъ высокую общественную должность, и живя въ свое удовольствіе проживалъ очень хорошій доходъ; такъ что когда онъ умеръ, то ко всеобщему удивленію вдова его осталась безъ копѣйки.
По счастію у нея не было дѣтей. Вдовѣ была назначена скромная пенсія, и такъ какъ она умѣла сдѣлать домъ своего мужа однимъ изъ самыхъ пріятныхъ въ Лондонѣ, то у нея осталось много друзей которые приглашали ее въ свои помѣстья, въ числѣ другихъ и мистеръ Траверсъ. Она пріѣхала къ нему намѣреваясь прогостить двѣ недѣли. Но подъ конецъ этого времени такъ привязалась къ Сесиліи и Сесилія къ ней, и присутствіе ея было такъ пріятно и полезно Для хозяевъ, что сквайръ просилъ ее остаться и заняться воспитаніемъ его дочери. Мистрисъ Кампіонъ послѣ нѣкоторыхъ колебаній согласилась. Такимъ образомъ Сесилія съ восьми лѣтъ до настоящаго девятнадцатилѣтняго возраста имѣла неоцѣнимое преимущество жить въ постоянномъ сообществѣ съ женщиной высоко образованнаго ума, привыкшею слышать превосходныя критическія замѣчанія на превосходныя книги, и соединявшею со значительнымъ литературнымъ образованіемъ утонченность обращенія и осторожность сужденій, которая пріобрѣтается привычкою обращаться въ умственно-развитомъ, изящномъ, полномъ свѣтской мудрости общественномъ кругу. Вслѣдствіе этого Сесилія, не будучи ни мало синимъ чулкомъ или педанткой, сдѣлалась одною изъ тѣхъ рѣдкихъ дѣвушекъ съ коими хорошо образованный мущина можетъ говорить какъ съ равными, пріобрѣтая отъ нихъ столько же сколько можетъ сообщить самъ; между тѣмъ какъ человѣкъ не книжный, но достаточно благовоспитанный чтобы цѣнить хорошее образованіе, съ удовольствіемъ могъ вести съ ней разговоръ на родномъ языкѣ не опасаясь услышать что епископъ "хлыщъ" или что играть въ крикетъ "ужасно весело".
Словомъ, Сесилія была одною изъ тѣхъ женщинъ которыхъ небо создаетъ чтобы быть подругою и помощницей мущины; еслибы ей выпало на долю высокое положеніе и богатство, она придала бы имъ новый блескъ и пользуясь этими благами не забывала бы о тѣхъ обязанностяхъ которыя они налагаютъ; если же избранный ею мужъ былъ бы бѣденъ и обремененъ заботами, она ободря ла бы его, поддерживала и утѣшала бы, неся свою долю бремени и умѣряя горечь жизни все-вознаграждающею сладостью своей улыбки.
Но до сихъ поръ она еще вовсе не думала о любви и о возлюбленныхъ. Она даже не составила себѣ одного изъ тѣхъ идеаловъ которые носятся предъ глазами большей части отроковицъ. Но она внутргино была убѣждена въ двухъ вещахъ: волервыхъ, что она никогда не выйдетъ замужъ не любя, и вовторыхъ, что если кого полюбитъ, то на всю жизнь.
Я закончу этотъ очеркъ портретомъ самой дѣвушки. Она только-что вошла въ комнату послѣ осмотра приготовленій къ вечернему празднику который отецъ ея давалъ своимъ арендаторамъ и деревенскимъ сосѣдямъ.
Она сняла свою соломенную шляпу, поставила большую корзину наполненную цвѣтами и остановилась предъ зеркаломъ, поправляя сбившіяся пряди волосъ, темнаго, мягкаго каштановаго цвѣта, шелковистыхъ и блестящихъ, которые никогда не знали, никогда во всю ея жизнь не должны были узнать, никакихъ косметиковъ; нѣжный темный оттѣнокъ ихъ не имѣлъ ничего общаго съ тѣмъ какой по преданію приписывается кудрямъ Іуды.
Лицо ея, обыкновенно нѣжнаго цвѣта, наклоннаго къ блѣдности, теперь разгорѣлось отъ движснія и солнца. Черты лица ея мелки и женственны, глаза темные съ длинными рѣсницами, ротъ рѣдкой красоты съ ямочками по обѣ стороны, теперь полу-открытый легкою улыбкой при какомъ-то пріятномъ воспоминаніи и обнаружившій рядъ мелкихъ зубовъ блестящихъ какъ жемчугъ. Но особую прелесть ея лицу придавало выраженіе свѣтлаго счастія, того счастія которое кажется никогда не было прерываемо огорченіемъ, никогда не было возмущаемо грѣхомъ, того святаго счастія что принадлежитъ невинности и отражаетъ сердце и совѣсть одинаково спокойныя.
ГЛАВА II.
Былъ прекрасный лѣтній вечеръ для сельскаго праздника сквайра. У мистера Траверса гостило нѣсколько съѣхавшихся посѣтителей; по случаю предстоящаго празднества обѣдали рано, и теперь, не задолго до шести часовъ, и хозяинъ и гости собрались на лужайкѣ. Домъ былъ неправильной архитектуры, перестраивавшійся и дополнявшійся въ разныя времена отъ царствованія Елизаветы до царствованія Викторіи. На одномъ концѣ, древнѣйшей части, была высокая крыша и окна съ переплетами; на другомъ флигель съ плоскою крышей новѣйшей постройки, съ новыми подъемными окнами выходившими на лугъ; средняя часть скрывалась отъ глазъ позади веранды покрытой вьющимися растеніями въ полномъ цвѣту. Лужайка представляла обширную плоскую возвышенность обращенную къ западу и ограниченную позади зеленымъ красивымъ холмомъ, увѣнчаннымъ развалинами древняго монастыря. Съ одной стороны былъ цвѣточный садъ; въ противоположномъ углу были раскинуты двѣ обширныя палатки, одна для танцевъ, другая для ужина. Къ югу видъ оставался открытымъ и представлялъ старый англійскій паркъ, не имѣвшій величественнаго характера, не пересѣченный старинными аллеями и не заросшій безполезными кустами папоротника, которые служатъ убѣжищемъ дичи, но паркъ заботливаго земледѣльца, соединяющій пріятное съ полезнымъ; луговины хорошо дренированныя и орошаемыя способны были откармливать бычковъ въ невѣроятно короткое время, но видъ ихъ былъ нѣсколько испорченъ рѣшетчатыми перегородками. Мистеръ Траверсъ былъ извѣстенъ какъ искусный сельскій хозяинъ отлично управлявшій своимъ имѣніемъ. Онъ получилъ его еще бывъ ребенкомъ и такимъ образомъ могъ въ послѣдствіи воспользоваться сбереженіями сдѣланными во время его малолѣтства. Восьмнадцати лѣтъ онъ вступилъ въ гвардію, и такъ какъ онъ имѣлъ въ своемъ распоряженіи больше денегъ нежели многіе изъ его товарищей, хотя тѣ имѣли высшее общественное положеніе и были сыновья болѣе богатыхъ людей, то за нимъ много ухаживали и его много обирали. Въ двадцать пять лѣтъ онъ былъ однимъ изъ законодателей моды, и славился дерзкою храбростію съ какою бросался во всякую опасность дававшую возможность отличиться. На скачкахъ съ препятствіями, отъ его подвиговъ волосы подымались дыбомъ у самыхъ спокойныхъ людей; какъ наѣздникъ онъ не зналъ себѣ соперника и дѣлалъ скачки какихъ не позволяли себѣ самые опытные охотники. Онъ извѣстенъ былъ въ Парижѣ также какъ и въ Лондонѣ; имъ восхищались дамы коихъ улыбки стоили ему дуэлей; знаки ихъ еще и теперь были видны. Въ двадцать семь лѣтъ всѣ его сбереженья истощились; имѣніе, приносившее когда онъ достигъ совершеннолѣтія три тысячи въ годъ, было заложено и перезаложено.