"Дорогой сэръ,-- я побилъ Бата. Знаніе есть сила.-- Вамъ преданный
"Кенелмъ.
"Р. S. Теперь когда я побилъ Бата, я помирился съ нимъ."
Съ тѣхъ поръ Кенелмъ началъ преуспѣвать. Сэръ-Питеръ узнавалъ объ этомъ изъ хвалебныхъ писемъ знаменитаго педагога. Въ шестнадцать лѣтъ Кенелмъ Чиллингли былъ первымъ въ школѣ, и окончивъ полный курсъ возвратился домой, привезя съ собою слѣдующее письмо отъ содержателя школы къ сэръ-Питеру, помѣченное "конфиденціально".
"Дражайшій сэръ-Питеръ Чиллингли,-- я никогда не безпокоился о будущей карьерѣ моихъ учениковъ болѣе чѣмъ о вашемъ сынѣ. Онъ такъ уменъ что легко можетъ сдѣлаться великимъ человѣкомъ. Но въ немъ столько странностей что можно думать что онъ сдѣлается извѣстнымъ міру только въ качествѣ великаго чудака. Знаменитый педагогъ, докторъ Арнольдъ, говоритъ что разница между однимъ и другимъ мальчикомъ обусловливается не столько талантами какъ энергіей. Вашъ сынъ имѣетъ талантъ, имѣетъ энергію, но у него недостаетъ чего-то для успѣха въ жизни; у него недостаетъ способности амальгамаціи. У него меланхолическій и необщительный характеръ. Онъ не какъ другіе. Онъ довольно дружелюбенъ; другіе мальчики любятъ его, особливо младшіе, для которыхъ онъ герой; но у него нѣтъ близкихъ друзей. Что касается собственно ученія, то онъ можетъ теперь же поступить въ коллегію, гдѣ вѣроятно будетъ идти съ отличіемъ если только будетъ стараться. Но имѣй я право совѣтовать, я посовѣтовалъ бы вамъ употребить слѣдующіе два года на ближайшее ознакомленіе его съ дѣйствительною жизнью. Пошлите его къ какому-нибудь тутору, не педанту, а человѣку литературному или свѣтскому, и если онъ будетъ жить въ столицѣ, то тѣмъ лучше. Словомъ, мой юный другъ не похожъ на другихъ людей, и хотя онъ одаренъ качествами съ которыми могъ бы сдѣлать что-нибудь въ жизни, я боюсь, если вы не достигнете того чтобъ онъ болѣе походилъ на другихъ, что онъ ничего не сдѣлаетъ. Простите откровенность съ какою пишу къ вамъ, и припишите ее особливому участію какое я принимаю въ вашемъ сынѣ.-- Имѣю честь быть, сэръ-Питеръ, вамъ преданный
"Вильямъ Гортонъ."
Для обсужденія этого письма сэръ-Питеръ не собралъ вторично семейнаго совѣта, ибо не надѣялся чтобъ его три сестры дѣвицы могли подать въ этомъ дѣлѣ какой-нибудь практическій совѣтъ. Что же касается Гордона, то этотъ джентльменъ, обратившись къ суду по вопросу о вырубкѣ лѣса и потерпѣвъ рѣшительное пораженіе, увѣдомилъ сэръ-Питера что не уважаетъ его какъ родственника и презираетъ какъ человѣка -- не въ этихъ именно выраженіяхъ -- менѣе прямо, но болѣе язвительно. Сэръ-Питеръ пригласилъ только мистера Миверза на недѣльку поохотиться и просилъ преподобнаго Джона побывать у него.
Мистеръ Миверзъ пріѣхалъ. Шестнадцать лѣтъ которыя протекли съ тѣхъ поръ какъ онъ впервые былъ представленъ читателю не произвели замѣтной перемѣны въ его наружности. Однимъ изъ его правилъ было что въ молодости свѣтскій человѣкъ долженъ казаться старше чѣмъ онъ есть, а въ среднихъ лѣтахъ и до конца жизни -- моложе. Тайну достиженія этого искусства онъ выражалъ слѣдующими словами: "Надѣвайте раньше парикъ, и вы никогда не посѣдѣете".
Въ противность многимъ философамъ, мистеръ Миверзъ согласовалъ практику съ своимъ ученіемъ, и въ первые годы юности обзавелся такимъ парикомъ который долженъ былъ скрывать теченіе времени, парикомъ не завитымъ и не надушеннымъ, но скромнымъ и съ прямыми волосами. Онъ сталъ казаться тридцати-пяти-лѣтнимъ съ тѣхъ поръ какъ надѣлъ этотъ парикъ въ двадцать пять лѣтъ. Онъ казался тридцати-пяти-лѣтнимъ и теперь когда ему былъ пятьдесятъ одинъ годъ.
"Я надѣюсь, говорилъ онъ, остаться тридцати пяти лѣтъ на всю жизнь. Это самые лучшіе годы. Люди могутъ говорить что мнѣ больше, но я не признаюсь въ этомъ. Никто не обязанъ уличать самъ себя."