-- Да еще такими хорошими, въ особенности Микель Анджело, величайшій изъ художниковъ, что они пріобрѣли бы славу поэтовъ еслибъ ихъ поэзія не затмѣвалась славою ихъ въ родственномъ искусствѣ живописи. Но когда вы свой поэтическій даръ называете скромнымъ именемъ слаганія стиховъ, то позвольте замѣтить что вашъ даръ ничего общаго со стихослаганіемъ не имѣетъ. Даръ вашъ, каковъ бы ни былъ, не можетъ существовать безъ нѣкоторой симпатіи къ нестихотворствующему человѣческому сердцу. Нѣтъ сомнѣнія что во время вашихъ странствій вы ознакомились глубоко не съ одною только внѣшнею стороной природы въ ежечасно мѣняющихся оттѣнкахъ далекой горы, въ тѣняхъ заката, ложащахся все длиннѣе и гуще на воды ручья у ногъ вашихъ, въ нравахъ дрозда безбоязненно сѣвшаго подлѣ меня, въ муравѣ влажной отъ сосѣдства съ ручьемъ -- все это я могъ бы такъ же вѣрно описать какъ и вы. Питеръ Беллъ могъ бы описать все это такъ же вѣрно какъ Уилльямъ Вордсвортъ. Но въ тѣхъ изъ вашихъ пѣсенъ которыя вы благоволили сообщить мнѣ, вы повидимому пошли дальше этой элементарной стороны искусства и коснулись, хотя слегка, того что одно неизмѣнно привлекаетъ человѣческое сердце къ пѣснѣ поэта, вы затронули струны отзывающіяся въ груди каждаго. Что же до того что вы называете свѣтомъ, то это не болѣе какъ мода дня. Я не берусь рѣшить стоитъ ли поэту обращать вниманіе на сужденія свѣта. Но вотъ въ чемъ я совершенно увѣренъ: хотя для меня сочинить самый незатѣйливый куплетъ, обращенный къ сердцу самаго незатѣйливаго собранія слушателей съ вѣроятностью собратъ въ тарелочку Макса выраженія ихъ одобренія, все равно что найти квадратуру круга, однако я могъ бы кропать цѣлыми аршинами стихи какіе теперь въ модѣ.
Странствующаго пѣвца польстило это, и онъ нѣсколько развеселился; онъ повернулъ свое ясное лицо, уже не омраченное тучей, къ своему утѣшителю, разлегшемуся лѣниво, и сказалъ весело:
-- Вы говорите что беретесь скропать цѣлые аршины модныхъ стиховъ по нынѣшнему образцу. Желалъ бы я чтобы вы показали мнѣ обращики вашего искусства въ этомъ ремеслѣ.
-- Извольте; только съ условіемъ что вы отплатите мнѣ обращикомъ вашихъ стиховъ не во вкусѣ нашихъ дней, чѣмъ-нибудь такимъ что для меня имѣло бы смыслъ. А въ моихъ, бьюсь объ закладъ, вы смыслу не найдете.
-- Согласенъ.
-- Итакъ, допустимъ что наше время есть Августовскій періодъ англійской поэзіи. Предположимъ что я пишу на золотую медаль по-англійски, какъ писалъ въ школѣ по-латыни; конечно успѣхъ мой будетъ пропорціоналенъ введенному мною количеству изящныхъ выраженій и оборотовъ составляющихъ особенность Августова вѣка, и умѣнью моему уловить характеръ этой эпохи. Мнѣ кажется что всякій наблюдательный критикъ допуститъ что модная поэзія нашихъ дней, то-есть положимъ Августовскихъ, имѣетъ слѣдующія рѣзкія особенности: вопервыхъ, выборъ изящныхъ выраженій и реченій, совершенно противныхъ варварскому вкусу предшествующаго столѣтія, вовторыхъ, выспреннѣйшее презрѣніе ко всякимъ прозаическимъ уступкамъ здравому смыслу и тщательная обработка того элемента красоты который мистеръ Боркъ называетъ туманностью. Теперь установивъ эти условія, я только попрошу васъ выбрать размѣръ. Бѣлые стихи теперь очень въ модѣ.
-- Ну, нѣтъ, это слишкомъ облегчить вашъ опытъ если избавить васъ отъ трудностей риѳмы.
-- Мнѣ все равно, зѣвая сказалъ Кенелмъ.-- Пусть будутъ равны; ну, а какой же видъ поэзіи возьмемъ мы, героическій или лирическій? Эпосъ устарѣлъ, не въ модѣ; но Чосеровскій куплетъ въ современной усовершенствованной формѣ кажется мнѣ наиболѣе удобнымъ для изящной безсмыслицы.
-- Сюжетъ?
-- О, объ этомъ прошу не безпокоиться, какое бы заглавіе поэтъ нашего Августова времени ни надписывалъ надъ своимъ произведеніемъ, геній его, какъ геній Пиндара, отвергаетъ всякія стѣсненія. Слушайте же, и если возможно не давайте Максу выть. Начинаю.