-- Если долженъ отвѣтить я искренно -- нѣтъ!
-- Какъ отрадно мнѣ думать что дѣва моя
Свои прелести скрыла отъ взглядовъ людскихъ,
Что спустиласч съ неба она для меня
И цвѣтетъ красотою для глазъ лишь моихъ.
Окончивъ эти весьма безыскусственныя строфы, менестрель, всталъ со словами:
-- Теперь я долженъ проститься съ вами. Мой путь лежитъ чрезъ луга, а вашъ вѣроятно по большой дорогѣ?
-- Нѣтъ. Позвольте мнѣ идти съ вами. Не вдалекѣ отсюда находится моя квартира, и ближайшій путь къ ней лугомъ.
Нѣсколько удивленно и вопросительно глянулъ менестрель на Кенелма. Но чувствуя можетъ-быть что онъ не въ правѣ допрашивать своего спутника отъ котораго самъ скрылъ свое имя и званіе, пѣвецъ любезно отвѣчалъ что имѣя такого путника онъ только сожалѣетъ о краткости пути, и пошелъ быстрымъ шагомъ. Сумерки уже сгустились; наступила ясная, звѣздная лѣтняя ночь; ничто не нарушало тишины полей. Оба эти человѣка, идя рядомъ, чувствовали себя на высотѣ счастья, а счастье, какъ вино, на различные организмы дѣйствуетъ различно. Въ одномъ оно болтливо, нѣсколько хвастливо, горячо, чувственно, воспріимчиво ко впечатлѣніямъ внѣшней народы, какъ Эолова арфа къ дуновенью вѣтра; въ другомъ оно сосредоточенно, скромно, угрюмо, задумчиво, доступно, правда, вліяніямъ внѣшней природы, но не придаетъ цѣны имъ, развѣ тамъ гдѣ они изъ области чувственной переходятъ въ умственную и гдѣ душа человѣка обращается къ бездушной природѣ съ своими вопросами и возраженіями.
Пѣвецъ овладѣлъ разговоромъ и совершенно плѣнилъ свое слушателя. Было столько истиннаго краснорѣчія въ его глазахъ, въ самомъ звукѣ голоса, что описаніе мое также не можетъ дать о немъ понятіе какъ рѣчь оратора пересказанная хотя бы и слово въ слово разкащикомъ передаетъ понятіе о томъ что принадлежитъ исключительно живому слову оратора.