Біографы ужасно любятъ придавать своимъ сюжетамъ героическое происхожденіе. Рокъ судилъ и мнѣ написать собственную свою исторію, но я не хочу подражать другимъ и напишу по-своему. Признаюсь, что отличительная черта моего характера образовалась въ то время, какъ я впервые взглянулъ на свою особу въ трюмо, въ будуаръ моей матери; мнѣ было тогда не больше года, и съ-тѣхъ-поръ на всю жизнь остался я повѣсой. Съ вашего позволенія, почтенные читатели, прибавлю, что я былъ прехорошенькій мальчикъ. Правда, водились за мною маленькіе капризы и прихоти; но къ счастію, скоро открыли средство утишать меня самимъ-собою; когда мой крикъ или слезы наскучатъ моей маменькѣ, то, чтобъ успокоить меня, она, бывало, скажетъ: "Кормилица, поставь ребенка передъ зеркаломъ."
Рано допущенный въ святилище туалета, первыми своими игрушками я имѣлъ цвѣты и всѣ драгоцѣнныя бездѣлки такой модной леди, какъ, моя матушка, леди Ормингтонъ. Надо замѣтите, что я первый изъ ея дѣтей пользовался такой привиллегіею, которую впрочемъ раздѣлялъ съ нѣсколькими гвардейскими офицерами и молодыми членами парламента. У меня были братъ и сестра; братъ, какъ старшій, наслѣдовалъ всѣ титла фамиліи, но достопочтенный Джонъ Дэнби имѣлъ несчастіе родиться косымъ, а у достопочтенной Джуліи были рыжіе волосы, и леди Ормингтонъ до того не терпѣла этихъ двухъ своихъ дѣтей, что обращалась съ ними какъ съ подкидышами.
Напротивъ, со дня моего рожденія, всѣ няньки, мамки и вся дворовая челядь, безпрестанно, въ одинъ голосъ толковали, что я былъ живымъ портретомъ моей прекрасной маменьки. Прекрасная моя маменька, дочь деревенскаго помѣщика, не имѣла за собой никакого приданаго, кромѣ красоты, по-этому очень простительно было ей выказывать материнское участіе къ своему миніатюрному портрету.
Моя матушка только и знала, что занималась своимъ туалетомъ, и, кажется, думала, что мало еще заботится о тѣхъ прелестяхъ, которыя оцѣнены сердцемъ, или лучше, рукою лорда. Воображеніе ея не знало отдыха; она безпрестанно придумывала новыя украшенія для исключительнаго предмета своего обожанія, и многія ея изобрѣтенія имѣли честь быть образцомъ моды. Если бы выходили тогда кипсеки, портретъ леди Ормингтонъ послужилъ бы первымъ и лучшимъ ихъ украшеніемъ: написанный Косвеэмъ и выгравированный Бортолоцци, портретъ ея, выставленный въ окнахъ магазиновъ, возбуждалъ удивленіе всѣхъ.
Грѣшно было бы умолчать и о моемъ знаменитомъ отцѣ, лордъ Ормингтонъ. Онъ имѣлъ сильный голосъ въ парламентѣ, но въ будуарѣ, гдѣ я проводилъ первые годы своего дѣтства, объ немъ едва было слышно. Черезъ нѣсколько времени, онъ сдѣлался единственною виною моего изгнанія; меня отправили въ чесвикскій пансіонъ, настоящее чистилище, гдѣ, какъ въ сумашсдшемъ домѣ, обрѣзали мои прелестные свѣтлорусые локоны и одѣли въ отвратительную униформу. Ненавистное воспоминаніе! Я бы, вѣрно, испугался, еслибъ удалось мнѣ взглянуть на себя, въ такомъ превращенномъ видѣ, въ трюмо моей доброй, милой матушки. Что за несчастная была моя жизнь до самаго перехода въ этонскую коллегію! Хотя противъ этого протестовала леди Ормингтонъ, но здѣсь стало мнѣ нѣсколько получше. Чрезвычайно также не хотѣлось моей матушкѣ, чтобы меня записали въ оксфордскій университетъ: университетское воспитаніе было очень полезно для моего старшаго брага, но какая мнѣ нужда знать по-гречески и по-латинѣ? Чтобъ носить эполеты, нѣтъ никакой необходимости набивать голову такими пустяками. Развѣ, не хотѣли ли сдѣлать изъ меня приходскаго священника? Но видѣть себя матерью проповѣдника, одѣтаго въ черное платье и толкующаго съ каѳедры о мірской суетѣ! Какой ужасъ для леди Ормингтонъ! Отъ одной мысли она падала въ обморокъ, и нужны были всѣ спирты и соли ея будуара, чтобы привесть ее въ чувство. Понятно, что она никогда не навѣщала въ Оксфордѣ своего несчастнаго сына Сесиля, чтобъ полюбоваться на него; правда, и во время четырехъ-лѣтняго здѣсь пребыванія Джона, старшаго моего брата, она также не думала никогда быть въ Оксфордѣ, и позволяла ему на свободѣ успѣвать въ наукахъ и мудрости. Равно и сестра моя Джулія оставалась забытою въ своемъ пансіонѣ, въ ожиданіи, пока красные волосы ея примутъ свѣтлорусый оттѣнокъ.
Зная все нерасположеніе моей матери къ университетскому образованію, я умѣлъ сократить свое пребываніе на берегахъ Изиса, классической рѣки Оксфорда: въ началѣ втораго года меня выгнали изъ университета. Почти въ восторгѣ отъ такого отличія, я возвратился подъ отеческій кровъ. Матушка, въ самомъ дѣлѣ, приняла меня чудесно, замѣтивъ, что ея миніатюръ сдѣлался очаровательнымъ Адонисомъ, въ двадцать лѣтъ; но отецъ не хотѣлъ и взглянуть на негодяя, который въ одно время и лишился школьныхъ титуловъ и потерялъ церковное мѣсто, искони предоставленное младшему брату въ семействѣ, съ доходомъ, по-крайней-мѣрѣ, двухъ-тысячъ фунтовъ стерлинговъ въ годъ, кромѣ того, что могъ открыться счастливый случай засѣдать въ верхнемъ парламентѣ, на епископской скамьѣ. Онъ не хотѣлъ больше заботиться о моей участи, и отослалъ меня къ своимъ повѣреннымъ. господамъ Ганмеру и Сначу, которые жили въ неслишкомъ аристократическомъ кварталѣ, извѣстномъ подъ названіемъ Соутгамптонъ-Бильдингсъ. "Отъ нихъ узнаешь, сказалъ онъ, окончательное мое рѣшеніе." Я немного струхнулъ этой угрозы, и, не желая долго оставаться въ недоумѣніи, въ тотъ же день отправился узнать свой приговоръ отъ почтенныхъ повѣренныхъ.
Писарь или лакей,-- въ подъяческихъ пещерахъ нельзя отличить этихъ чиновъ, -- вмѣсто того, чтобы ввесть въ контору, попросилъ меня войти въ залу перваго этажа. Зала!.... и эти люди смѣютъ называть залою огромный сарай. Я бросилъ кругомъ презрительный взглядъ; но вдругъ замѣтилъ, что у стола возлѣ камина,-- это было въ Апрѣлѣ,-- сидѣла за шитьемъ молодая дама. Принявъ ее за дражайшую половину одного изъ повѣренныхъ знаменитаго моего родителя, я хотѣлъ-было выразить свое презрѣніе самымъ наглымъ образомъ; но молодая дама повернула ко мнѣ свою головку, и я почувствовалъ, что надо быть поснисходительнѣе при видѣ самаго поэтическаго въ мірѣ личика. Какіе глаза! какіе волосы! какая кожа! сколько изящества въ простотѣ! сколько прелести въ движеніи и сколько достоинства! Не обращая вниманія на мою покровительственную снисходительность, на мой тонъ, съ какимъ я произнесъ: "Не безпокойтесь, сударыня", она уничтожила меня. "Садитесь, сударь", сказала она, какъ-будто леди Ормингтонъ своему аптекарю, и ушла.
Лишь только она оставила комнату, первымъ моимъ движеніемъ было посмотрѣться въ зеркало, но не длятого, чтобы, по обыкновенію, любоваться собою, а чтобы спросить себя съ сомнѣніемъ, ужели какая-нибудь женщина можетъ устоять противъ убійственныхъ прелестей моей особы. Нѣтъ; узелъ моего галстуха высокъ, манжеты бѣлы какъ снѣгъ, все на своемъ мѣстѣ. Словомъ, ни одна женщина не могла не разчувствоваться, если только не хотѣла жестоко обидѣть меня.
Мои размышленія прерваны были приходомъ старика Ганмера; онъ потиралъ руки и отдувался, какъ обыкновенно входятъ всѣ дантисты, адвокаты и другіе уборщики человѣческаго тѣла или мысли. Мой поклонъ долженъ былъ показать ему все мое презрѣніе онъ протянулъ ко мнѣ руку съ небрежностію человѣка, который чувствовалъ власть надо мною, но я не принялъ его наглаго привѣтствія. Ганмеръ не смутился. Удивительно, какъ эти люди умѣютъ переносить всѣ оскорбленія; онъ посмотрѣлъ на меня съ улыбкою сожалѣнія.
-- Любезный молодой джентльменъ, сказалъ онъ: мнѣ непріятно, но долгъ велитъ высказать неудовольствіе знаменитаго моего кліента лорда Ормингтона.