-- Какая должна быть нѣжная и чуткая совѣсть, которая такъ легко пробуждается,-- возразилъ Арбакъ,-- и теперь я ужь дѣйствительно похвалю!-- добавилъ онъ выразительно и не безъ насмѣшки.
-- Передъ мудрымъ Арбакомъ мы охотно признаемъ себя учениками, но не тогда, когда ему вздумается читать нравоученія,-- сказалъ Главкъ и легкая краска гнѣва покрыла его лицо.
-- Все, что Аѳины имѣютъ лучшаго -- выпито ими изъ Нила,-- возразилъ Арбакъ, глядя пронизывающимъ взоромъ на грека;-- Аѳины, да и весь міръ черпалъ оттуда! Это забывается только очень легко! Однако, я вижу, что тѣни становятся длиннѣе, а жизнь наша однимъ днемъ короче. Поэтому вы правы,-- продолжалъ онъ мягкимъ, печальнымъ голосомъ,-- пользуясь временемъ, пока оно еще вамъ улыбается. Роза вянетъ быстро, ароматъ ея скоро улетучивается, а намъ, Главкъ, намъ, пришельцамъ въ этой странѣ, вдали отъ праха отцовъ нашихъ, что-же остается намъ какъ не наслажденіе жизнью и жажда жизни -- тебѣ первое, мнѣ, быть-можетъ, второе.
Ясные глаза грека затуманились слезами.
-- Ахъ, не говори, не говори мнѣ о нашихъ отцахъ, Арбакъ! Дай забыть, что была въ мірѣ другая свобода, чѣмъ римская, другое величіе! Ахъ, напрасно будемъ мы вызывать тѣни предковъ съ полей Мараѳона и изъ Ѳермопилъ!
-- Передъ блескомъ царей, покоящихся въ пирамидахъ, тѣни эти разсѣялись-бы какъ дымъ,-- гордо сказалъ египтянинъ и, плотнѣе завернувшись въ свой плащъ, тихо пошелъ къ городу.
-- Мнѣ легче стало дышать, какъ только страшный гость повернулся къ намъ спиной,-- сказалъ Саллюстій.-- Отъ его присутствія можетъ скиснуть самое сладчайшее вино!
-- Загадочный человѣкъ!-- воскликнулъ Главкъ вставая.-- Несмотря на его выставляемое на показъ равнодушіе къ земнымъ радостямъ, его мрачное жилище, доступное лишь для немногихъ, обставлено, говорятъ, съ небывалою роскошью и изобилуетъ золотомъ и драгоцѣнностями. Ну, да что намъ за дѣло до этого колдуна!-- прибавилъ онъ, щелкнувъ пальцами, не подозрѣвая въ ту минуту, что злой рокъ тѣсно свяжетъ его судьбу съ этимъ человѣкомъ.-- А теперь, пойдемъ, мой другъ, и выкупимъ слѣпую дѣвушку, которую я назначилъ въ подарокъ Іонѣ.
Друзья направились къ ближайшимъ городскимъ воротамъ и по отдаленнымъ переулкамъ достигли той части Помпеи, гдѣ жилъ бѣднѣйшій классъ населенія, а также гладіаторы и наемные бойцы. Тутъ былъ и погребокъ Бурбо. Въ большой комнатѣ, какъ разъ противъ дверей, выходившихъ прямо на узкую и тѣсную улицу, стояло нѣсколько человѣкъ, въ которыхъ, по ихъ желѣзнымъ, рѣзко выступавшимъ мускуламъ, крѣпкимъ затылкамъ и суровымъ безчувственнымъ лицамъ можно было узнать героевъ арены. На доскѣ, прикрѣпленной у наружной стѣны, стояли глиняные кувшины съ виномъ и масломъ, на которыхъ грубо были намалеваны, въ качествѣ вывѣски, пьющіе гладіаторы. Внутри комнаты, за маленькими столиками сидѣли разные люди, распивая вино, или играя въ кости или шашки.
-- Клянусь Поллуксомъ!-- воскликнулъ одинъ изъ молодыхъ гладіаторовъ,-- вино, которое ты намъ преподносишь, старый Силенъ, можетъ разжидить самую лучшую кровь въ жилахъ!-- и при этомъ онъ хлопнулъ по спинѣ широкоплечаго человѣка въ бѣломъ передникѣ и заткнутыми за поясъ ключами и тряпкой. Это былъ самъ хозяинъ, Бурбо, человѣкъ, уже приближавшійся къ старости, но видъ его говорилъ о необыкновенной силѣ, передъ которой спасовали-бы и молодые, еслибы не избытокъ мяса на мускулахъ, отекшія щеки и уже порядкомъ отяжелѣвшее тѣло. Въ теченіе многихъ лѣтъ отличался онъ на аренѣ и, наконецъ, уже былъ отпущенъ на волю, съ почетнымъ жезломъ.