И со всѣмъ жаромъ человѣка, сердце котораго преисполнено вѣры и стремленія убѣдить и другихъ, Олинфъ изложилъ передъ Апесидомъ сокровища вѣры и обѣтованія Новаго Завѣта. Со слезами на глазахъ онъ разсказалъ о чудесахъ и страданіяхъ Христа; потомъ перешелъ къ славному воскресенію Господа; описалъ духовное небо, ожидающее праведника, а съ другой стороны -- вѣчныя муки, какъ возмездіе за грѣхи и пороки. Благоговѣйно, съ глубокимъ вниманіемъ слушалъ его Апесидъ, воспринимая своей жаждущей свѣта душой простыя и убѣдительныя истины новаго ученія. Величіе обѣтованій увлекало его, утѣшенія ихъ врачевали и успокаивали его больную, усталую душу. Когда Олинфъ замѣтилъ дѣйствіе, производимое его рѣчью, когда онъ увидѣлъ, что щеки молодого жреца покрылись румянцемъ, а глаза засіяли мягкимъ свѣтомъ, онъ взялъ его за руку и сказалъ:
-- Пойдемъ, проводи меня въ нашъ скромный домикъ, гдѣ мы собираемся,-- небольшая горсточка вѣрующихъ; послушай наши молитвы, посмотри на искренность нашихъ покаянныхъ слезъ; прими участіе въ нашей скромной жертвѣ, которая состоитъ не въ принесеніи на алтарь животныхъ или цвѣтовъ, а въ чистотѣ нашихъ мыслей. Цвѣты, которые мы тамъ приносимъ, неувядаемые,-- они будутъ цвѣсти и тогда, когда насъ уже не будетъ въ живыхъ, они будутъ сопровождать насъ за предѣлы гроба, будутъ цвѣсти въ небѣ, потому что они выросли въ сердцахъ и составляютъ часть нашей души; наши жертвенные цвѣты -- это побѣжденныя искушенія и оплаканные грѣхи. Пойдемъ, пойдемъ, не теряй ни минуты, готовься уже теперь къ серьезному пути отъ мрака къ свѣту, отъ печали къ радости, отъ гибели къ безсмертію. Сегодня день Господень, день Сына Божія, день, который мы особенно посвящаемъ молитвѣ. Хотя мы собственно, по правиламъ, собираемся ночью, но нѣкоторые уже собрались и теперь. Какая радость, какое торжество будетъ у насъ, если мы приведемъ заблудшую овцу въ священную ограду!
Апесидъ чувствовалъ своимъ чистымъ сердцемъ, что въ основѣ ученія, которымъ проникся его другъ, лежитъ нѣчто невыразимо-чистое и любвеобильное, что, по духу этого ученія, величайшимъ счастіемъ считается благо другихъ, что всеобъемлющая любовь къ ближнему старается пріобрѣтать себѣ спутниковъ для вѣчности. Онъ былъ растроганъ, побѣжденъ; онъ находился въ такомъ состояніи, когда человѣкъ не выноситъ одиночества, когда ему необходимо общеніе съ людьми. Къ чистѣйшимъ его побужденіямъ примѣшивалась и нѣкоторая доля любопытства: ему хотѣлось самому видѣть собранія, о которыхъ ходили такіе темные и противорѣчивые слухи. Одно мгновеніе онъ было призадумался -- поглядѣлъ на свою одежду, вспомнилъ Арбака, содрогнулся и взглянулъ на Олинфа, на лицѣ котораго прочелъ лишь искреннее желаніе ему добра и спасенія. Тогда онъ старательно завернулся плащомъ, чтобы совершенно скрыть свое одѣяніе и сказалъ:
-- Иди впередъ, я слѣдую за тобой!
Олинфъ съ радостью пожалъ ему руку и направился къ берегу; тамъ онъ подозвалъ одну изъ лодокъ, постоянно сновавшихъ по рѣкѣ взадъ и впередъ. Они взошли въ лодку, сѣли подъ навѣсомъ, сдѣланнымъ для защиты отъ солнца и въ тоже время скрывавшимъ ихъ отъ любопытныхъ взоровъ, и приказали себя везти къ одному изъ предмѣстій города, гдѣ вплоть до самого берега тянулся цѣлый рядъ низкихъ маленькихъ домиковъ. Тутъ они вышли; пройдя черезъ цѣлый лабиринтъ переулковъ, Олинфъ остановился наконецъ передъ запертой дверью одного изъ болѣе просторныхъ жилицъ. Онъ стукнулъ три раза, дверь отворилась и тотчасъ опять закрылась, какъ только Олинфъ и его юный спутникъ переступили порогъ. Черезъ узкія сѣни они подошли ко второй двери, передъ которой Олинфъ остановился, стукнулъ и воскликнулъ:
-- Миръ вамъ!
Какой-то голосъ извнутри спросилъ:
-- Кому миръ?